Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 225 – Халлгримур Хельгасон

И он исчез. Неужели он и правда ночевал в Прибрежном? Этот человек был просто непредсказуем!

Гест остался в гостиной и как зачарованный смотрел на картину в позднеиюльских потемках. Никогда он не видел ничего подобного. Таких форм и цветов. Там не все было в точности таким, как в жизни, потому что изображение было стилизованным, но основной тон картины был мощным и правдивым. Танцы засольщиков на причале, скорее всего, Эвигеровом или Норвежском причале. И вдруг из его глаз хлынули слезы. Ведь на этой картине был изображен тот самый вечер, когда он наконец встретился с Анной. Он познакомился с ней на точно таких же танцах. Он слышал звуки этой музыки, пока его взор бродил по формам, по цветовым пятнам, по мазкам кисти, которой художница провела по его жизни. А потом услышал собственное рыдание – глубоко в недрах души, – потому что углядел с краю полотна прелестную фрекен, эдакую стриженую темноволосую девушку, танцующую с незнакомым кавалером. О, Господи!

Это она! Она в это лето приехала? Она где-то на здешних засолочных площадках? Она вернулась? Что бы там ни говорили, а Эйрик Хрейнн пристроил свои деньги верным образом. Эта картина была настоящим произведением искусства!

Гест долго плакал у картины, но очнулся, когда из постели раздался голос старухи:

— Берег уже близко?

Как бы часто Гест ни плавал на другой берег фьорда через стремнину, он все не мог налюбоваться этим видом: Эвигерова фабрика вырастала из берега во всей своей мощи, три этажа и чердак, стена в пятьдесят метров, со всеми этими окнами, которые он сам покрасил, а вокруг – постройки поменьше, целый поселок: жилые помещения, машинное отделение, контора, склады, сараи. Над всем этим возвышалась отвесная скала, здесь происходило захватывающее дух свидание большого города и глуши, их свивал воедино белесый дым-пар из трубы. Наш герой не мог отвести глаз от этого великого свершения норвежцев. Каждый житель Сегюльфьорда видел эту картину и засыпая, и просыпаясь, этим зрелищем заканчивался день – им же и начинался.

А после полуночи, когда август вступал в свои права, Гест отправлялся домой с работы, ему было сложно повернуться к этому чуду спиной. Тогда «Дворец за фьордом», как прозвали это диво местные остряки, сиял в синей мгле всеми огнями, словно прилетел из космоса – на городском берегу фьорда электрического освещения по-прежнему не было. На причалах с восточной стороны Косы порой сидели после вечерней смены засольщицы и смотрели на гладь фьорда, бросали мечтательные взгляды на фабрику мечты, болтали ногами на краю причала. А за это огни фабрики озаряли своим светом их рыбьежирно-блестящие фартуки, а заодно и раскрасневшиеся потные лица. Кое-кто утверждал, что жар от большого парового котла в котельной ощущается даже через фьорд, а другие считали, что это тепло исходит от огней, наиболее же мечтательные особы заявляли, что сам вид этого дворца уже греет.

Никто не мог наглядеться на это чудо. Ни в одном фьорде Исландии не было такой красавицы-фабрики. По сравнению с ней зáмки альвов в родных долинах меркли.

Впрочем, жители уже были немного знакомы с электричеством, ведь, как говорилось раньше, некоторые сельдепромышленники на Косе раздобывали электролампочки, подсоединяли к грохотливым лодочным моторам – но все это были лишь жалкие потуги по сравнению с этим сиянием за фьордом. Небольшая гидроэлектростанция пришлась как нельзя кстати и сейчас без устали выпрядала электричество из белой кудели неутомимого Сливочного ручья. Из всех чудес новой эпохи нашего героя больше всего завораживало это: он мог бы часами сидеть и любоваться гладью в запруде и наблюдать, как чудесный механизм прядет свет из воды, если б ему не надо было идти на смену.