Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 223 – Халлгримур Хельгасон

Торгильсены по натуре были гостеприимны, им нравилось всех вокруг радовать. Как выражаются на Западных фьордах, они были из породы «grand». Во всех их домах двери были всегда открыты, и в это лето в подвале обосновалась небольшая колония художников. Младший брать Вигдис, Халльдоур, по прозвищу Дугг^[135], в двадцатилетнем возрасте отправился в копенгагенскую Академию художеств со своей североисландской подругой, Криструн Йоунсдоттир с Мьяльтэйри (дочерью Йоуна Антонссона из нашего первого тома, руководившего строительством первого причала в Сеглоу). Дугг был третьим по счету исландцем, получившим образование живописца, Криструн – первой женщиной.

И вот они оба приехали в этот диковинный город и привезли с собой молодых приятелей из Эйрарфьорда, в частности, юного начинающего поэта с хутора Фаграскапль^[136]. Горожане с изумлением смотрели, как это молодое племя со смехом мерит улицы и проулки, в пальто до пят, в очках, как у Бууса, а в полах пальто трепещет свобода. Самые северные в мире светские люди в самом северном в мире большом городе!

Художница (женского пола!) была коротко острижена, как мужчина, и носила на голове черную шляпу-котелок, а Дуггу были присущи женственные манеры и девичьи ужимки. Но местные остряки и зубоскалы отнеслись к этой компании уже не так снисходительно, как к детям, играющим в бадминтон, потому что никто из этой вырожденческой молодежи не работал, они просто слонялись и курили, или присаживались со своим «етудником» на какую-нибудь кочку и рисовали картину! Ну как есть высшее сословие! Многие жители городка раньше не видели в жизни ни одной картины, разве что их бледные оттиски: напечатанные портреты российского императора, датской королевы или королевы Виктории, и зеваки толпой обступали Дугга, когда он сидел на селедочной бочке и набрасывал эскиз Буусова дымохода или засольщиц, весело пляшущих под гармонь. И тут уже наставал черед художника спрашивать: а кто из нас, собственно, занят работой?

В чем жизненные ценности? Это селедка – отрада брюха, или картина – порождение духа? Первая – которую поглотит канализация, или вторая – которая останется висеть в национальной галерее, даже когда селедочная лихорадка давно минет?

Но, видимо, таково было развитие общества. Сперва появился хозяин-фермер, затем раб, затем пастух, рыбак, пастор, врач, почтальон, купец. А потом бондари, механики, телеграфисты, засольщицы, рыбопромышленники, спекулянты, банкиры. А после остряки и «лаццароны». И только в самом конце – художники. Лишь после того как деньги были заработаны, а потом истрачены на разную ерунду, нужную для телесной жизни, – можно было задаться вопросом: осталось ли что-нибудь на излишества, необходимые человеку, как розочка – торту.

Гест встретил этих своих ровесников – Дугга с его шармом, Криструн художницу, поэта из Фаграскапля, и всех их приятелей, – и ему показалось, что он еще никогда так сильно не ощущал себя сыном своего отца. Дугг выскочил на середину улицы и обратился в ревущую механическую куклу, у которой шестеренка заклинила. Другие принялись хохотать до упаду.

Гест шел по своей улице Каток, чумазо-усталый после смены за фьордом, с небольшим ожогом на тыльной стороне ладони, который получился из-за того, что его голую руку задела дверца сушильной печи. Эту ночь можно было бы назвать дождливой, но дождинки в воздухе были слишком легки и не падали на землю, зато оседали на его синем свитере. Он поспешил на крыльцо Эйрикова дома и вдруг заметил человека, который еще прежде шел за ним по улице, но ближе к противоположной стороне дороги, с изящной дощечкой или папкой под мышкой, завернутой в какую-то тряпицу. Когда человек проходил мимо крыльца, его взгляд упал на Геста. Их глаза встретились. Это был Эйрик Х. Б. Блауфельд.