Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 220 – Халлгримур Хельгасон

— Ты мя бьосиль!

Она повторила эту фразу и снова попыталась сбить его с ног, но потом сдалась и с плачем убежала.

О том, чтоб как-то объясниться, не могло быть и речи. Она – сломанная, перебитая, завернулась в молчание, хотя дар речи немного обрела. А он, если так можно выразиться, дал увлечь себя своим ногам, – но вчуже благодарил их за то, что они унесли его от нечестного брака, – а при этом за ним по пятам летел позор, словно грозная туча. Он ощущал, что, куда бы ни пришел, везде его встречали косые взгляды женщин. Они прекрасно знали, что произошло, – все до одной. Гест чувствовал себя так, словно предал половину человечества. Однако он не знал, что этим происшествием застолбил себе место в истории страны. Ничто лучше не иллюстрирует это золотолихорадочное чувство при промысле селедки, чем жених, ради нее бросивший собственную свадьбу.

Гест по-прежнему лежал без сна на верхнем этаже Эйрикова дома. На улице чайки заводили свою утреннюю песнь, а в кровати напротив единственный глазик был на замке. И снова наш герой с нежностью подумал о южноисландце Сванлёйге, который взял это дело в свои руки, обратил его на пользу и стал его дочери вместо отца. Может, стоит попросить, чтоб девочку записали как «Гестсдоттир»? Это было единственное несоответствие: сейчас ребенка звали Хельга Сванлёйгсдоттир.

А где же в эту ночь Анна?

Хозяйка Малла пыталась, как могла, поддерживать в доме порядок, но ее собственные смены порой бывали длиннее, чем смены ее постоялиц, ведь, разумеется, она все дни, а порой и ночи, проводила у бочки с селедкой, как и другие трудоспособные женщины. Этой весной она опоздала, и ей не досталось места у норвежцев, ведь к ним желающих было больше всего, и в итоге она нанялась к молодому человеку, который заготавливал здесь сельдь второй год: Ауки Пьетюрссону из Квальбаксэйри.

Ауки был редкостным исландцем: цельный, честный, оптимистичный, шикарный. В те годы еще была жива мода носить усы, возникшая при визите датского короля в 1874 году, когда Кристиан Девятый даровал исландцам не только их первую конституцию, но и предмет под названием «усы». Подобной растительностью уже десяток лет щеголял пастор Ауртни. Но темные усы Ауки Пьетюрссона затмевали все, благодаря своей величине и пышности они трепетали у него под носом подобно туче, которая, несмотря на черный цвет, сулила урожаи, изобилие и богатство. Большинство женщин, работавших у него, были от хозяина без ума и предавались всяким мечтаниям, – но он сохранял свою честь незапятнанной и никуда не сворачивал от своей супруги, Альмы Йёрмюндардоттир с острова Хнисей. У них была целая ватага детей.

Его бригадир тоже был родом с этого острова, по документам он был близким родственником жены и носил имя Торстейн Торстейнссон, но на самом деле был внебрачным сыном нашего славного Коппа, на десять лет старше Геста. Они были незнакомы друг с другом, но их объединяло то, что оба порой смотрели в сторону Копповой базы, подобно блудным сыновьям, которые хотят попасть домой и тайком составляют в душе список имущественных претензий. Разница между ними заключалась лишь в том, что Гест был сыном Коппа только временно, пока находился у него на воспитании, а этот Торстейн – просто вылитый купец-коротышка. Он как две капли воды походил на отца, хотя внешностью был симпатичнее: хорошего среднего роста, и лицо более правильное, более приемлемое, без отцовских изъянов. Торстейн был ходячим подтверждением того, что в стране прогресс идет полным ходом на всех фронтах: не только дома и корабли стали лучше и совершеннее, но и дети стали совершеннее родителей!