Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 188 – Халлгримур Хельгасон

Сельдепромышленник Роберт Фальк дал судну красивое имя «Грю» – «Заря» и с помощью двух собственных кораблей отбуксировал его в Сегюльфьорд, рассчитывая, чтоб не возиться с постройкой причала и засолочной базы, разделывать селедку прямо на палубе старой невольничьей посудины, в трюме которой, как поговаривали, было полным-полно пустых бочек. Да только никакой засолки на этой палубе до сих пор было не видать.

Гест так или иначе слыхал все эти рассказы – но вот что делает «Шустрая посудина» возле этого корыта? Он заглушил мотор и направил свою лодку к боку «Посудины». Там он привязал ее, затем с поистине кошачьей ловкостью взобрался на борт, – совсем как его отец в давние годы – на акулоловное судно, когда наша история взяла курс на Америку. Вечер был светлым, безветренным, реи неподвижны. На палубе «Аурманна» никого не было, и на «Грю», судя по всему, тоже, а борт большого судна был на один человеческий рост выше релинга сельделовного барка. Зато из «Спиртовника» на другом конце причала доносился гул мужских голосов. Гест тихонько подошел к лишенному навеса спуску в каюты на корме «Аурманна» и, прислушиваясь, стал спускаться по лестнице – беззвучно, осторожно.

В каютах капитана и штурмана было темно, но пусто, и под палубой царила намертво приколоченная тишина. Гест осмотрелся по сторонам: он здесь уже бывал, ему все было знакомо. Запах рыбы покрывал стены, словно слой краски, в штурманской каюте ничего не было, кроме потертого одеяла да пустой коньячной бутылки на кровати, да кожаные сапоги с опавшими голенищами, заставившие его вспомнить, как Лауси однажды рассказывал ему одну историю про кальсоны. В капитанской каюте тоже ничего особенного не было, правда, там стоял многоящичный секретер, встроенный в стенку. На его столешнице возвышалась фляга из-под «адского сока» в окружении пустых стаканов и кульков с табаком. Гест стал по очереди открывать ящики. Отвертка, разводной ключ, карманная фляжка, бумаги, кошельки, морские карты, еще морские карты, изданные для датского военного флота, а вот одна как будто американская. Затем несколько ящиков пустых, а в других – монетки, крючки, обрывки бечевок. Он присел на колени перед самым нижним ящиком, шаря глазами по мусору на полу. В углу у секретера притаилась стеклянная бутыль, с которой соседствовали рваные газеты, пропыленный носок и остатки сгоревших спичек. Половицы и доски стен были покрыты лавовыми полями давно засохших табачных плевков.

Из иллюминатора в стенке каюты на весь этот сор изливался небольшой ручеек света, и вдруг Гест увидел, как в нем мерцает камешек – совсем крошечный, размером с ягнячий «орешек». Гест достал рукой эту крохотку и поднес к свету – за камешком потянулся шнурок. И тут его ошеломило: этот же тот самый мягкий камешек с малюсенькой дырочкой, который постоянно носила на шее Сельмина и которого при ней не оказалось, когда нашли ее тело. В узкой дырочке порванный, отсыревший шнурок. Наверное, когда-то какой-то ухажер подарил ей его по истечении ночи – Гесту всегда казалось, что это подарок Эйрика. Держа на ладони это чисто исландское украшение – камешек со взморья на шнурке из овечьей кожи, – он представил себе, как Хермюнд Хавстейнссон срывает этот нищенский кулон с шеи Сельмины в самый разгар утех и швыряет в угол, а саму Сельмину – за борт. На глаза у него навернулись слезы. Пусть девчонка и невелика птица, но никто не заслуживает умереть вот так: убогим, униженным, обнаженным. И утопленным.