Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 191 – Халлгримур Хельгасон

При восходе солнца он немного поплакал: так рад он был видеть эту великую матерь света, – а затем долго-долго смотрел на сельделовное судно «Аурманн» сквозь серо-песочную пленку ила и грязи, покрывавшую его лицо, но вот наконец решился спуститься на него и пробежать через палубу – только для того, чтоб обнаружить, что его лодчонка пропала. Он полез назад и с противоположного борта «Грю» спрыгнул на «Анлегг» и принялся вышагивать по нему, не представляя, как теперь быть: пути на берег не было.

Вскоре возле борта на «Спиртовнике» появились двое забулдыг, раскрасневшиеся, раскачивающиеся, развеселые, шляпы погнутые, яички опустошенные. Они явно возвращались из «квартала красных фонарей» в каютах бергенской «Бритты» – «Спиртовника», они осторожно спускались по треморному трапу, которого Гест сначала не заметил.

Он сел к ним в лодку, но им он был противен, они морщились от исходившей от него вони и всю дорогу до берега отворачивались. Он сидел один на корме их лодки и смотрел, как тот из них, что был пьянее, быстро сблевывает за борт. Весь селедочный флот спал крепким сном, все каюты были нагружены косяками сновидений. А на суше новый телефонист уже встал. Гест увидел, как тот тащит на телефонную станцию огромный ящик, а там двое господ в шляпах уже ждут, желая поговорить с проснувшейся частью мира.

На улице перед своим домом Гест разделся, скинул всю одежду мокрой кучей у дерновой стены, а потом сходил к озерцу и смыл с себя большую часть грязи: и опилки с Эвигеровых половиц, и донную взвесь из поганой ванны истории. Затем собрался войти в бадстову в одних недотрусах, но еще в коридоре вернулся и достал из кармана своих штанов кулон: камешек с глазком на кожаном шнурке, – и заснул, сжимая его в кулаке, решив пока отложить детективные дела.

— Я кь папе пойдю!

Малютка Хельга взяла моду по утрам забираться в кровать к Гес-

ту, где он лежал и предавался грезам о мире деревянных домов, отдельной комнате, кухонной плите и бесчисленному множеству окон. Крохе по-прежнему было два года, у нее было чистое лицо, светлые локоны, необыкновенно развитая речь, а ум – прямо как губка. Любой, кроме Геста, сказал бы, что девочка – отец как вылитый, и из носа высморканный, и из ушей выковырянный, плоть от плоти, кровь от крови, – и в то же время никто не вел разговоров о том, что она – его дочь, наверно, это просто никому в голову не приходило, кроме, конечно, двоих приятелей – Ханса с Бальдвином.

Впрочем, сама девочка все прекрасно понимала, потому что она вдруг начала звать его папой по поводу и без повода. Однако никакого скандала это за собой не повлекло, ведь здесь все родственные узы были как недоуздки, а семейные связи увязывались в такой узел, что было невозможно понять, кто кого родил или кто на ком женат. Например, одноглазик Ольгейр был сыном Лауси, но его называл дедушкой, с Гестом держал себя как сын, а Папой называл пса. А пес Сьеффи считал себя сыном Лауси, братом Ольгейра, дядей Геста, а для других был ворчливым телохранителем. Грандвёр приходилась Лауси тещей, но сама это не афишировала, а сам хозяин хутора обходился с ней так, словно она была какой-нибудь сломанной мачтой, которую непонятно для чего держат в дальней кровати его бадстовы под одеялом. Краса Ангельская здесь была никому не родная, а меньше всего Гесту, хотя он был отцом ее ребенка, а экономкой или батрачкой она и подавно не была, просто мельтешила в доме как непонятный гость-книголюб с ребенком.