Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 140 – Халлгримур Хельгасон

— Разыщите Эйрика! Эйрик Хрень-Брень! Это он!

Двое его друзей попытались успокоить его, но он вырвался и продолжал кричать. Когда он заметил, что его слова остались без внимания, то подошел к человеку с фонарем и стал объяснять ему.

— Он убил ее! Он убийца!

Гест и сам удивился своей ярости, своему горю, и быстро задал самому себе вопрос: «Боже мой, неужели я все – таки любил эту паршивку как родную?» Но не успел он ответить самому себе, как увидел, что человек с фонарем был не кто иной, как Магнус Пустолодочный, слюняво-пьяный, щеголяющий выбитыми зубами. Гест сменил тон и сказал ему почти шепотом:

— Это он, Эйрик! Пошли за врачом Гвюдмюндом и за Хавстейном хреппоправителем. Этого человека надо арестовать!

Затем он снова склонился над мертвым телом и стал рассматривать выражение лица девушки, Сельминины щеки и Сельминин рот, и заметил, что с ее шеи исчезло примитивное украшение. Наверно, она и должна была закончить именно так: та, что танцевала на мужских остриях и шагала по налитым кровью удам, – она должна была так закончить. Мужчины ничто не презирают сильнее, чем ту, что исполнила их капризы, и ту наказывают всего суровее, которая приветила их всех ласковее.

— А она не сама утопилась? – раздался над головой Геста голос Магнуса Пустолодочного.

Он быстро повернулся вбок и посмотрел в луч фонаря, висевшего в руке подручника, на уровне его коленей:

— Это требует расследования. Вскрытие покажет.

Гест не хотел позволять этим людям навешивать ярлык «самоубийство». Сельмина обладала многими достоинствами, и одним из них была жажда жизни, аппетит к еде, веселью и любви. В ней не было ни робости, ни тени трусливости, она никогда ни от чего не пряталась, напротив, всегда бойко хватала жизнь за нос (как тогда, в канун Рождества в Возвышенном у пастора бойко ухватила и засунула в рот черенок ножа). Она бы сама ни за что не утопилась, тем более – из-за какой-то там несчастной беременности. Она бы где-нибудь выщенила своего ребенка, как собачка, а на следующий вечер уже побежала бы веселиться с норвежцами. Он ощутил, что все – таки сильно любил эту девчушку, как родную! А может, она и сама как-то ощущала это своей личностью, рея в темноте над фьордом. Никто не живет сильнее, чем умерший.

— Да не надо, к чертям, никакого вскрытия! Это просто деваха, которая тут ходила, как эдакий костер, парней разжигала, охоча и до ласки, и до таски – прогремел кто-то в толпе. – Не могло тут по-иному кончиться!

— А вот и они! – раздался женский голос над Гестом, по-прежнему сидящим на корточках возле тела на взморье.

— Где? – не понял кто-то.

— Вон там! Хреппоправитель и пастор.

Гест поднял глаза и увидел у себя над головой простертую женскую руку, натруженную, мускулистую, указывающую вдоль берега на запад. Рука сильно высовывалась из рукава свитера, и свет фонаря играл на ее нижней части. Внизу запястья, между двумя мускулами, у женщины была живописная выпуклая родинка. Гест уставился на нее. Но кто-то снова переспросил, и женщина снова указала, и у него больше не было времени как следует рассмотреть ни родинку, ни всю руку целиком. Странно, но это зрелище пробудило у него одно старое воспоминание – картину, годами дремавшую у него в голове, самую первую (он сейчас вспоминал), которую нарисовала его память.