Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 139 – Халлгримур Хельгасон

Пассажиры очухались, спустили на воду лодчонку, а в нее уложили раненого. Гест с друзьями сели на весла, поверхности моря коснулась утомленность попойкой. Кто-то нашел в корабельной аптечке бинт, и теперь он сиял белизной, подобно санитарному огоньку в ночном мраке, на голове раненого, которого двое человек везли между собой на задней скамье в лодке, вливая коньяк в него и в самих себя.

Капитаны, сейчас ставшие коллегами по разбитию кораблей, остались на борту с другими людьми. «Шустрая посудина» гордо и прямо стояла на месте своей аварии, Хермюнд врезался ею в берег весьма удачно: при приливе она должна была подняться на воду.

Вшестером Гесту со товарищи удалось перетащить раненого на взморье, напрягшись из всех пьяных сил. Он сказал: «Спасибо!» и поковылял на хутор. «Кьяртан! Нет! Обожди!» Трое его друзей, покачиваясь, поспешили за ним, наконец взяли его под руки и повели вглубь Косы.

После такого напряжения сил Гест совсем уморился и позволил себе как следует отдышаться. Ну и день, ну и ночь, а еще и ночь накануне! Где ты спишь, Анна? Уже нашла себе двенадцатого или по-прежнему верна мне? Он прилег на песок вместе со Свенни и Скафти и просолившейся за ночь бутылкой красного вина. Они стали чокаться с синей мглой и браниться, что они больше не на веселом взморье на Сегюльнесе, проклиная то обстоятельство, что им пришлось покинуть этот рай. А затем они все вместе живописно отрубились за шестнадцать минут.

Пес Сьеффи, которого еще часто звали Папой, разбудил их лаем и стал облизывать им ноги. Ночь сделалась еще темнее, римский император Август надышал синего сумрака.

Гест протер глаза и оттолкнул влажный нос и шершавый язык, вскочил. Ему понадобилось время, чтоб проснуться, головная боль замолотила по глазам изнутри, хмель до сих пор пел у него в голове, хотя он больше не был пьян после управления баркасом и короткого сна. И он не сразу сообразил, где находится (а где они вообще?), но потом узнал пса Папу, который явно огорчился; а в двухстах метрах на взморье перед Прибрежным виднелись движущиеся фигуры, сверкал фонарь, слышались голоса.

Когда трое друзей наконец пришли туда, там собралось ощутимое количество людей с «Посудины», все в дугу пьяны, и один – с газовым фонарем. И все они были охвачены каким-то катастрофным половым неистовством, какой-то диковинной бесстыжестью. Гест окликнул их, но, когда друзья наконец добрались до этой мельтешащей толпы, все вопросы отпали сами собой. На песке под ногами они увидели другое светлое пятно – телесную белизну, подобную вспышке молнии: голая девушка, кипенно-белая, пузатая, лежала на спине, распластавшись, как морская звезда. Взгляд его не обманывал.

— Чем вы там, черт побери, занимаетесь?! – в сердцах спросил Гест.

— Вот ее нашли. По-моему, ее волнами вынесло. Это не ваша девчонка? – спросил обладатель фонаря.

Гест сильнее наклонился над лицом девушки, потускневшим от воды, со щеками, раздутыми, как пузырчатые водоросли. И все же это лицо он узнал. Это она! Сельмина.

Голая, выброшенная волнами. А в этом посиневшем мешке – ее раздутой утробе – ребенок, которого она доносила только полсрока и который сейчас наверняка погиб. «Врача позовите! Гвюдмюнда!» – услышал Гест собственный голос сквозь раковину, в которую его загнал испуг. Он повторил свой призыв, а затем быстро склонился над телом и прижал руку к ледяному раздутому животу, словно пытался так уловить признаки жизни у плода, но не мог понять, улавливает ли что-нибудь. Может, его друг Скафти мог бы взрезать это пузо своим славным ножом? Мысли выныривали из пучины и тотчас погружались в нее снова. Одна из них была: Убийство! Ее убили! А кто убийца, ясно как день! Он быстро вскочил и выкрикнул: