Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 103 – Халлгримур Хельгасон

Они быстро перешли площадку Бууса, опасаясь нарваться на датчанку Бирту. Сейчас она была обручена с сыном Сёдаля. Дом датчанина едва виднелся из-за штабелей бочек, и здесь царил порядок, все было разложено по полочкам, железные костыли для упора бочек выстроились в ряд у дверей сарая, сторож, нагнувшись, возился с ведром воды. В узкой пещерке между бочками в дальнем конце штабеля притаились двое норвежцев жутковатого вида, с бутылками: неухоженные, беззубые, они буквально зашипели на наших приятелей, когда те прошли мимо. Папа, поскуливая, отскочил от них.

— Это бочкари? – спросил мальчик.

— Нет, лаццароны.

— А это что?

— Это такие норвежцы, которым надоело ловить селедку, или их с корабля прогнали, вот они и обретаются на суше. Из них некоторые в Преисподней живут.

— В овчарне с баранами?

— Да, только баранов они оттуда выгнали. И они только и знают, что пить да воровать. А могут и продать с себя ботинки или шляпу.

— Ботинки продать?

— Да: настолько им хочется спиртного.

— А ведь, наверно, неприятно: со спиртным и босиком?

— Ха-ха. Да. Просто некоторые люди такие вот – глупые.

— Но ботинки-то у них все-таки были?

— Да, да, но просто у некоторых это вот так – у них такой выбор: мол, буду ли я в ботинках, но трезвый, или разутый, но пьяный.

— Я бы выбрал ботинки.

— А Сельмина бы выбрала ходить разутой.

— Да, ха-ха, мама Мина вечно хочет без обуви ходить. А у нее ведь спиртного нет. А они – такие жуткие были.

— Берегись их. Видел: Папа их тоже страшно испугался.

Теперь они зашли на площадку Сёдаля. Там везде царил неугомонный дрифт: сараи, кладовки, а еще достаточно широкий причал. На нем собрались люди и, насколько наши приятели расслышали сквозь вопли чаек, принялись петь. Когда они подошли поближе, то увидели, что эти люди носили на головах шапочки с кисточками и раскачивались на свой особый манер: то были фарерцы. Стало быть, они приплыли на веслах к берегу, чтоб станцевать там свой традиционный хороводный танец; они обычно держались особняком и редко затесывались на селедочные оргии, по пивным ходили мало, а по девушкам и вовсе никогда, а уж в драку тем более не лезли. Правда, ловили они не селедку, а треску. Они были буквально влюблены во все свое народное, национальное и выплескивали энергию, танцуя по шесть часов напролет, – и сейчас Гест увидел, что они уже начали: «Glymur dansur í høll, / dans sláið í ring! / Glaðir ríða Noregis menn / til hildarting»^[66].

Наши приятели остановились посмотреть на танец. Вся группа непрерывно двигалась: два шага влево, один вправо, и так потихоньку перемещалась. Разумеется, такой осторожный танец сложился по причине нехватки места на тех скалистых островах: три шага вправо – и ты уже сорвался с кручи. Но они могли продолжать это занятие часами. Ведь баллады, под которые они танцевали, насчитывали по шесть тысяч строф каждая, гораздо длиннее, чем римы старика Лауси. Да он за весь свой земляночно-согбенный век ни одного танцевального движения и не сделал. У исландцев никакой танцевальной культуры не было, ведь в тесной бадстове негде разгуляться, а уличные танцплощадки, вроде этой сельдезасолочной в Сеглоу, были для народа в диковинку. Исландцы в лучшем случае подплясывали на траве, – а сейчас многие из них впервые узнали, что такое вечер с танцами, здесь, на причалах, где в полуночной светлыни растягивает меха гармонь, моряки и йенточки неистово кружатся по площадке, а сугробы на горных склонах роняют свои последние слезы. Порой норвегам приходилось вмешиваться, когда какому-нибудь местному, под мухой, казалось, будто он пришел в загородку, куда согнали овец с летних пастбищ, решительно входил в толпу, хватал одну ярочку и не отпускал, как бы она ни отбрыкивалась. Но драки возникали и из-за более мелких причин.