Книга Красный гаолян, страница 193 – Мо Янь

— Ну, вы пока тут развлекайтесь. Я поем, а потом разберусь с вами.

Люди Лэна собрались вместе, чтобы поесть конины и выпить гаолянового вина.

Вдруг на земляном валу с северной стороны раздался выстрел, и в деревню прибежал часовой.

— Черти пришли! Черти пришли! – кричал он.

В лагере началась суматоха, солдаты наталкивались друг на друга, кругом были раскиданы остатки гаоляновой каши.

Лэн схватил часового за грудки и сердито спросил:

— Сколько их? Это настоящие японцы или марионетки?

— Вроде марионетки! У них форма желтая. Я как увидел, что там все желтое, так и бросился бежать в деревню.

— Марионетки? Разобьем этих псов! Командир Ци, быстро выведи людей на вал! – распорядился Лэн.

Солдаты с винтовками под мышками беспорядочной толпой помчались на вал, а Лэн отдал приказ двум своим бойцам с пистолетами-пулеметами:

— Присмотрите за ними, если что – стреляйте!

И в окружении нескольких охранников, пригнувшись, побежал к северной околице.

Минут через десять там открыли огонь – после нескольких разрозненных винтовочных выстрелов застрочил пулемет. Затем вместе с резким порывом ветра в деревню со свистом прилетел блестящий артиллерийский снаряд, который упал на земляной вал и взорвался. Осколки разлетелись во все стороны, впились в полуразрушенные стены, застряли в коре деревьев. Послышалось непонятное курлыканье на иностранном языке.

Это были не марионеточные войска, а самые настоящие японцы. Отряд Лэна изо всех сил оказывал им сопротивление на земляном валу, партиями спуская вниз раненых.

Через полчаса люди Лэна сдали вал и отступили за полуразрушенные дома, пытаясь сдержать японских чертей. Снаряды теперь долетали и до излучины. Пленники засуетились, начали топать ногами и громко ругаться:

— Развяжите нас, мать вашу! Развяжите нас!

Двое охранников с пистолетами-пулеметами беспомощно переглядывались, не зная, что делать.

Дедушка сказал:

— Если вас китайским хером заделали, то отпускайте нас, а если японским – пристрелите!

Тогда двое охранников взяли из груды оружия по сабле и перерубили веревки.

Восемьдесят с лишним человек как сумасшедшие бросились к куче винтовок и гранат, а потом, невзирая на затекшие руки и урчащие от голода животы, с дикими криками ринулись под пули, летевшие со стороны японцев.

Еще минут через десять за земляным валом взметнулись десятки столбов дыма. Это была первая партия гранат, которые швырнули солдаты Цзяогаоской части и члены «Железного братства».

Полные губы цвета пурпурно-красного винограда, какие бывают только у смуглых женщин, придавали моей второй бабушке Ласке безмерную привлекательность. История ее рождения и прошлое уже глубоко погребены под песком времени. Влажный желтый песок укрыл упругое и пышное юное тело, личико, налитое, как бобовый стручок, и синие глаза, что и после смерти не знали покоя, потушив гневный и неистовый, бунтарский взгляд, который Ласка бросала с вызовом на безобразный мир и с любовью – на мир прекрасный, взгляд, в котором через край переливались постыдные мысли. На самом деле вторую бабушку похоронили в родном черноземе. Ее пахнущее свежей кровью тело положили в гроб, сколоченный из тонких ивовых досок, покрытых неровным слоем коричнево-красного лака, который не мог скрыть ходов, проделанных личинками жука-усача. Однако картина, как ее темное блестящее тело поглощает золотистый песок, навеки запечатлелась на экране моего мозга, и это изображение никогда не потускнеет в моем сознании. Мне кажется, будто бы на залитом теплым красным светом скорбном песчаном берегу возвышается насыпь в виде человеческого тела. Изгибы фигуры второй бабушки плавны, ее груди стоят торчком, по неровному лбу сбегает тоненькой струйкой песок, чувственные губы выступают из-под золотого песка, словно бы призывают вольную душу, скрытую под роскошным одеянием… Я знаю, что это все иллюзия и вторая бабушка похоронена в родном черноземе, а ее могилу окружает стеной красный гаолян, и если стоять перед могилой – если только не зимой, когда вымерзает вся растительность, да в начале весны, когда дуют юго-восточные ветра, – то даже горизонта не разглядишь, словно в кошмарном сне гаолян дунбэйского Гаоми лишает возможности увидеть дальше своего носа, как говорится, глаза мыши видят не дальше одного цуня. Тогда поднимите желто-зеленое лицо, похожее на тыквенную семечку, и сквозь просветы в гаоляне взгляните на весь райский блеск тревожно-синего неба! А под вечно печальное журчание реки Мошуйхэ прислушайтесь к доносящейся с небес музыке прозрения потерянных душ.