Книга Красный гаолян, страница 191 – Мо Янь

Тут отец тоже не выдержал и хриплым голосом, который в ту пору только-только начал ломаться, сказал:

— Это вы у нас украли спрятанные в колодце винтовки, а еще прихватили сушившиеся на стене собачьи шкуры. Только после этого мы заложника взяли!

Отец смачно харкнул, целясь в рожу этого командира Восьмой армии, но плевок прилетел прямо в лоб высокого и чуть сгорбленного бойца из «Железного братства». Тот от отвращения сморщился, вытянул шею, прижался лицом к ивовой коре и начал тереться об дерево. Тер до такой степени, что лоб позеленел, но все равно плевок не оттер. Рассвирепев, он повернулся к отцу:

— Доугуань, твою мать!

И хотя руки у пленных от веревок затекли и распухли и никто из них не знал, что их ждет впереди, пленники рассмеялись.

Дедушка с горечью сказал:

— К чему споры? Все мы горе-вояки разбитых войск.

И в тот же момент он ощутил, как кто-то резко дернул его за раненую руку. Он обернулся и увидел, что Мелконогий Цзян, словно столбик пепла ароматической палочки, повалился на бок. Раненая нога распухла так, что стала похожа на гнилой арбуз, и из нее сочилась какая-то кашица, не то гной, не то кровь.

Его бойцы бросились к нему, однако веревки потянули их обратно, и им оставалось лишь беспомощно смотреть на своего командира, лежащего без сознания.

Солнце вынырнуло из моря тумана, посылая во все стороны золотистые лучи, чтобы весь мир окутали ласка и тепло. Кашевары из отряда Лэна на тех самых очагах, которыми вчера еще пользовалось «Железной братство», варили гаоляновую кашу. Каша булькала, загустевала, по ее поверхности шли пузыри размером с кулак, напоминавшие плавательные пузыри рыб. Они лопались в солнечном свете. Теперь к запаху крови и трупному запаху примешивался еще и аромат гаоляновой каши. Четверо солдат Лэна на двух створках двери, как на носилках, принесли к излучине большие куски конины и целые конские ноги. Они сочувственно мерили взглядами привязанных к ивам пленных, а те смотрели на лишившегося чувств Мелконогого Цзяна, так и лежавшего на земле, и на часового, который медленно расхаживал по земляному валу, волоча за собой винтовку. От штыка винтовки шли извилистые дорожки света, напоминавшие серебряных змеек. Были и такие, кто глядел на легкую розовую дымку над рекой, колеблемую ветром. Отец же наблюдал за четырьмя солдатами, притащившими конину к излучине.

Они опустили створки дверей на землю у самой воды, те тут же покосились, и с них потекла кровавая вода, тонкие кровавые ручейки беспокойно сбегали прямо в излучину, капая на желтоватую ряску. Несколько листочков ряски перевернулись, явив небу серо-зеленую тыльную сторону. Теплый пурпурный свет отражался от ряски и падал на равнодушные лица бойцов Лэна.

— Сколько ряски! – воскликнул худощавый солдат, похожий на цаплю. – Как будто излучина укрыта конской шкурой.

— Вода в излучине совсем грязная.

— Говорят, если из нее напьешься, заразишься проказой.

— Неужто?

— Несколько лет назад тут утопили двух прокаженных, так у местных карпов после этого глаза загноились.

Похожий на цаплю солдат увяз в прибрежном иле и начал быстро перебирать ногами, но грязь с чавканьем налипала на японские сапоги с вывернутым наизнанку мехом на голенищах.

Отец вспомнил, как после того боя на Мошуйхэ солдаты Лэна стягивали с убитых японцев высокие сапоги, а потом плюхались на землю и выкидывали свои матерчатые туфли. Отцу переобувшиеся солдаты казались похожими на мулов и лошадей с новыми подковами, они шли, осторожно ступая, а на их лицах застыли страх и смущение от неожиданной удачи.