Книга Тринадцатый шаг, страница 134 – Мо Янь

— Не балуй! – с наигранной строгостью говорит пожилой полицейский, сдувая ему в лицо мыльный пузырек.

— Стой как стоишь, не балуй! – прикрикивает высоченный полицейский, когда, закинув учителя физики в камеру при отделении, видит, как тот шатается – вот-вот упадет, – и удивительным образом прерывает его шатания.

Полицейский быстрыми шагами отправляется в уборную. У полицейского на спине, в основном по периметру белого пояса, проступила белыми цветами соль от пота. Разглядываешь ты красивые потные соцветия и невольно преисполняешься благоговейного почтения к полицейскому. Полицейский в уборной звучно прочищает скопившуюся в глотке и носовой полости слизь, и одновременно ты еще слышишь грохот бурного потока, колотящего в пустое ведро. Тебе кажется, что этот грохот звучит с той же частотой, что и грохот у тебя в животе, два грохота перекликаются друг с другом. Сторонний грохот становится страшным черным предзнаменованием осквернения любви, крушения всего изящного и поэтичного, вонзается он в признаки малой весны^[106] (едкий запах белых тополей, огненно-красный цвет граната, благоухание перетираемых и развариваемых побегов цедрелы), вонзается он в детали послеобеденного часа (косметолог в одних трусиках расхаживает по узенькой комнатке, как уж тут оставаться равнодушным двойнику Чжан Чицю), вонзается в разогретый на солнце асфальт, забитые дороги, срезанные цветы софоры, фонтаном бьющую пену… в настоящее время; и затем образы прошлого и иллюзии из другого пространства уходят, а из уборной показывается, подтягивая брюки, грозный народный страж.

Упоминавшийся ранее другой полицейский тоже вошел в отделение. За ним по пятам следует группка людей под предводительством той самой сломавшей запястье при падении пухлой девицы и того схлопотавшего удар полицейской дубинкой по запястью молодого человека, что тоньше стебля конопли. Девушка левой рукой поддерживает правое запястье, конопляный юнец правой рукой поддерживает левое запястье, объединяются толстое и тонкое, соединяются левое и правое, образуя необыкновенно гармоничную в своей красноречивой убедительности красоту.

У второго полицейского нет спины тигра и поясницы медведя, зато у него мрачное квадратное лицо, обезьяньи руки и слоновьи ноги, весь он пышет отвагой, к такому человеку и не подступишься. Как только он поворачивает голову и рявкает, преследующая его толпа пятится; как только он разворачивается, попятившаяся на несколько шагов толпа снова пускается вслед за ним.

— Катитесь отсюда! – с досадой бранится он, встав в дверях отделения. – Вы нарушаете порядок! Катитесь! Вон!

— А-а-а… У-у-у… – ревут жмущиеся друг к дружке и удерживающие запястья девушка и парень. – Дядя полицейский ругаться смеет! Дядя полицейский ругаться смеет!

Подходит к дверям полицейский со спиной тигра и поясницей медведя и громко объявляет:

— Ну и что вы тут делаете? Что вы тут делаете, спрашиваю?! Чего вы хотите?

Пухлая девица поднимает побитую руку и, краснея всем лицом, говорит:

— Мне запястье сломали, что теперь прикажете делать?

— Как у тебя сломалось запястье?

— От падения с велосипеда.

— Это тебя кто-то с велосипеда столкнул или ты сама ехала вкривь-вкось?

— И сама не знаю…

— Что за бред! – объявляет дядя полицейский. – Сама ничего не можешь понять, так что же ты по наши души явилась? Мы тебе няньки, что ли? Неужто если ты завтра утром нос разобьешь о дверь, то тоже к нам стучаться будешь? Неужто если ты этой ночью зассышь тюфяк, то за нами придешь? Ни в какие ворота не лезет!