Книга Тринадцатый шаг, страница 131 – Мо Янь

Он продолжает протискиваться, конечности его в гибкости уподобляются покачивающимся на ветру у железной хижинки ивовым ветвям. Груженная четырьмя блоками первосортных сигарет (их можно выменять на две сотни юаней) сумка болтается у тебя в руке, ты чувствуешь, что сумка легче гусиного пуха. Ты пошатываешься и вращаешься, и вслед за твоим пошатывающимся и вращающимся телом пошатывается и вращается сумка, она напоминает иногда гонящуюся за луной падающую звезду, иногда виляющего хвостом черного дракона. Она как волна, она как лазер, она как облако, она как любовь; по твоим ощущениям, это она движет тобой, а не ты движешь ей; она – симбиоз сумки и сигарет, она продукт честности и распущенности, она несет в себе блестящий, как баранье сало, как коровье молоко, дух хозяйки магазинчика, она стала органичной частью твоего тела, циркулирует в ее волокнах и нитях твоя кровь. А потому сумке этой никто и ничто не соперник. От нее колеса и тела кренятся в сторону, лучи света перекрещиваются и сталкиваются, велосипеды и седлающие их люди спрессовываются вместе, складываются вместе, сдавливаются вместе. Слева так, справа так, спереди так, сзади так. В давящих тебе на глаза неудобных, чужих очках искрится голубое сияние, и все легко отскакивает в сторону от этого голубого сияния, становится «физической формой» полуправды-полулжи, полусна-полуяви.

Лица людей как маски, и льющаяся из без устали содрогающихся ртов брань очень напоминает в одно мгновение разрывающиеся и тут же возрождающиеся разноцветные воздушные пузырьки, выплевываемые рыбами на дне водоемов и подымающиеся беспрерывной чередой вдоль веточек алых, рыжих, желтых, зеленых водорослей и кораллов. Посреди неопределенности дает о себе знать твердый, пронзительный предмет: рука, красная рука, припадающая к земле. Кость, белая кость наконечником копья пронзает кожу руки.

В затылок учителю физики приходится грубый, знатный удар, отдаваясь в голове ритмичным звоном, наваждение пропадает, мечтательное состояние покидает его. Он с испугом обнаруживает себя в окружении людей. Солнечный свет палевом высвечивает залитые потом лица, би-би-бибикают клаксоны, к запаху бензина примешивается потная вонь.– Бей его!– орет кто-то.– Точно псих!– Полиция где? Надо позвать поскорее полицейского! Они, что ли, заснули там?– А по виду вроде как интеллигент.– Чем больше человек интеллигент, тем легче ему заработать себе психоз!– Поглядите, что у него там в сумке!– Осторожно, вдруг взрывчатка!– Не сторожку ли он подорвать задумал?– Или, может, это он взорвать перевал Кассандры собирается!^[105] – Наверно, он хочет взорвать городское правительство! – А может, в сумке у него сотня тысяч юаней! – Глядите, как прижимает сумку к груди! – Расступитесь! Расступитесь! Товарищи полицейские пришли!

— Расступитесь! Расступитесь! – Двое перетянутых белыми кожаными поясами, сжимающих дубинки грозных полицейских теми же дубинками и руками раздвигают людскую стену, кричат они, потрясая дубинками: – Быстрее расходитесь! Нельзя здесь толпиться!

Ты видишь, как стоящего в толпе долговязого, точно стебель конопли, молодого человека полицейские больно толкают под ребра, он со злости лупит одного из стражей порядка по запястью, удар приходится по часам, и полицейский силой одного предплечья (движение такое незаметное, что его сложно уловить) дубинкой легонько бьет по запястью тоньше стебля конопли молодого человека. Тот хватается за хрустнувшее запястье и голосит: «Ай-яй-яй, мать твою…» Стон выходит протяжным, неожиданно сердечным, привлекает к себе взгляды большинства гражданочек велосипедисток.