Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 113 – Жорж Дюби

Дружба естественным образом возникает между родственниками, и в этой дружбе уже кроются ростки любви. Изольда говорит Тристану, что полюбила его, «потому что ты был его племянником и для его чести сделал больше, чем кто-либо». Раз жена дяди должна почтительно относиться к своему мужу, она должна лелеять и его племянника. В обязанности жены входило его обучение, и, занимаясь этим, она подчиняла его своей власти. Она всегда была старше, хотя и не всегда намного. Это обстоятельство ставило ее в позицию «сеньора» (в этимологическом смысле этого слова), а его – в позицию «вассала», молодого слуги. Можно понять, почему жесты и слова, сопровождающие обряд принесения вассальной присяги, с такой легкостью были перенесены на ритуалы куртуазной любви, нарушающие иерархию полов. Ева оказывается важнее Адама, она сама несет ответственность за то, что поддалась греху; роман же описывает историю ее падения. Любовники, однако, даже познав друг друга, не производят на свет потомства. О внебрачных детях полагается говорить серьезно: это была слишком острая тема. Смеяться над этим было неприлично.

Итак, дама поддается: ее тоже снедает желание. Она предлагает себя мужчине. Может, впрочем, случиться так, что, подобно жене Потифара^[265], ей достанется лишь краешек его плаща. Тогда ее начинает снедать ревность, и она коварно лжет: герой якобы домогался ее силой. Некоторые юноши и правда могли сопротивляться соблазну: из верности ли, не желая предавать своего сеньора, или из надежды найти разделенную, законную любовь, жену. Спасаясь от гнева дядьев, они сбегали и отправлялись на поиски лучшей доли.

Рассказы о странствующих рыцарях тоже в какой-то степени отражают реальность. В XII в. большая часть молодых людей была вынуждена бродить от турнира к турниру, выказывая свою отвагу и рискуя жизнью в надежде завоевать признание, превзойти соперников и жениться. Перемещенный в пространство мечты, этот опасный путь пролегал сразу через два мира. Один напоминает мир привычный. В нем странствующие рыцари находят приют на ночь у мелких, но честных аристократов, дом которых полнится «девицами». Кроткие девицы со знанием дела разминают уставшие члены изнуренного рыцаря, иногда до самого утра^[266]. Если рыцарь привлекателен, в дело вступает любовь – они ведь женщины. В таком случае они свободно пользуются своими телами:

Развлекаясь подобным образом, они не заботились о подсчете степеней родства. Ароль одним утром обнаружил, что рука, лежащая «на его ланите», принадлежала его кузине: тогда он возблагодарил небеса за то, что сдержался ночью. За исключением этого случая, подобные игры были менее предосудительными, поскольку девицы были незамужними и замуж выходить не собирались. Им, однако, грозила опасность, о которой говорит Мария Французская в «Милоне»: ярость супруга, который во время первой брачной ночи понимает, что его жена уже не девственна. Следует ли считать такую свободу литературной гиперболизацией? Более ли ревниво оберегали девственность своих дочерей реальные отцы-Прюдоммы^[268]?

Порой же путь странствующих рыцарей выводил их сквозь незримые барьеры в мир чудес и сверхъестественного: в нем у прозрачных источников они встречали прекрасных девушек, обнаженных, стройных и белокожих. Рыцари не знали их имен, не знали, кем они были, и поэтому опасались их. Может быть, они приходились им родственницами: еще одно указание на то, что клирики (авторы этих романов) пользовались любой возможностью, чтобы внушить своей аудитории страх перед инцестом. И перед феями. Не в силах сопротивляться желанию, мужчины обходились с этими странными девушками так же, как и с другими, и нередко брали их силой. Несмотря на это, те привязывались к рыцарям, помогали им, делали их богатыми, делали их отцами. Они, однако, всегда держались в удалении, были недоступными, загадочными, окружая любовника целым рядом запретов, нарушив которые тот обречет себя на несчастье. На мой взгляд, подобные фантастические женские фигуры представляют собой очередной субститут фигуры далекой матери. Дева Мария была для Гвиберта Ножанского тем же, чем феи были для многочисленных неудовлетворенных рыцарей, младших сыновей, с самого рождения брошенных на милость кормилиц, для многих подростков, оставленных матерью. Желая превозмочь опасности и овладеть этими изворотливыми и властными чаровницами, на самом деле они хотели, забыв о тревогах, прильнуть, как в детстве, к теплой материнской груди.