Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 110 – Жорж Дюби

Тем не менее клирики начали идти на все большие уступки перед светской моралью. Так, Андрей Капеллан, работавший в канцелярии юного короля Филиппа, составил между 1186 и 1190 г. трактат «О любви»^[256]. Речь в нем шла именно об amor, а не о возвышенной, почтительной любви, которую должны испытывать друг к другу супруги. Соответственно, не говорится в нем и о браке: Андрей описывает правила той любовной игры, что осуждали более сурово настроенные клирики. Впрочем, его трактат заканчивается на укоризненной ноте: лучше вовсе не любить. Сохранившаяся версия трактата записана на латыни и выдержана в схоластическом духе: адресованный неженатым мирянам, он должен был научить их правильно и «учтиво» подходить к любовным делам. Мне не кажется, что завершающий посыл Андрея неискренен: он шаг за шагом приводит повествование к закономерному итогу – к торжеству духа, к отказу от плотского, а значит, от женщины. Было бы, однако, ошибкой не принять во внимание некоторую ироничность этого парижского трактата, автор которого в форме диалога рассуждает о хороших манерах и изяществах куртуазной любви, что при дворе короля пользовалась в то время большей популярностью, чем строгие традиции.

Первым делом Андрей объясняет, почему он пишет о такой любви; он утверждает, что ее следует отличать от любви недостойной, вульгарной, грубой. У любви, о которой он говорит, есть свои законы: она не нарушает общественных установлений и не противна морали (напротив, она их поддерживает), поскольку не вмешивается в брак – сферу смежную, но при этом четко обособленную. По словам Андрея, «такая любовь не может возникнуть между супругами, поскольку любовники дают все друг другу свободно, не понуждаемые необходимостью, тогда как супругов следовать их обоюдной воле и ни в чем друг другу не отказывать принуждает долг». Отметим сразу же, что это не платоническая любовь, однако она невозможна без щедрости, великодушия, она существует за границами обычной серьезности жизни – это в некоторой степени игра. Автор этого трактата, соответственно, намеренно уклоняется от обсуждения предмета моего исследования – брака, – но, уклоняясь, он обрисовывает его контур и невольно показывает, каким изображала брак куртуазная мораль. Итак, диалог у Андрея ведут мужчина и женщина: он благороден, она тоже, хотя и не настолько^[257]. Более высокий социальный статус мужчины позволяет ему выступать с позиции наставника. Его собеседница спрашивает: «Можно ли сказать, что супружеская любовь лучше куртуазной, ведь она непорочна?» – «Нет», – отвечает тот. Если между супругами возникнет пылкая, страстная любовь, идущая от тела, противоположная caritas, она приведет к переизбытку удовольствий, что есть грех. Супружеская любовь «лучше: за злоупотребление вещью святой, вследствие чего она будет осквернена, следует более суровое наказание, чем за обычные злоупотребления. Замужняя женщина в таком случае поступит хуже, чем незамужняя. И вообще, как утверждает церковный закон, тот, кто слишком горячо любит свою жену, виновен в распутстве». И в самом деле, ту же самую мысль высказывали Блаженный Иероним, а также совсем недавно Петр Ломбардский: «То, что ведет к деторождению, в браке позволено, сладострастие же, как у потаскух, осуждается»^[258]. Солидарен с ними и Ален Лилльский: «Тот, кто пылко любит (amator) свою жену, есть распутник»^[259]. Смеяться здесь не над чем: все эти высказывания демонстрируют глубокую убежденность в том, что брак не для игр; все игры происходят за его пределами. Брак – это порядок, и, следовательно, супруги должны подчиняться ряду ограничений. Любовные же игры, как и вышеупомянутая проституция, существуют в менее упорядоченной части реальности. И та и другая выполняют полезную функцию: они оттягивают избыточную пылкость, страсть из супружеской ячейки, поддерживая ее, как полагается, в холодности и сдержанности. Теперь ясно видно, что трактат написан клириком, капелланом, уверенным, что его слова не пройдут мимо ушей всех холостяков, завидующих женатым, а также seniores, глав родов, которым уж точно не пристало распутничать в браке. С супругой (uxor) следует обращаться совсем не так, как с подругой (amica). К тому же это любовное раздолье доступно только мужчинам. Шестой диалог книги II проводит четкую границу между моралью мужчины и женщины^[260].