Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 115 – Жорж Дюби

Что же насчет «эскапистской» литературы? Она дает искаженное отражение. Искаженное каким образом, насколько? Пришло время обратиться к другим текстам, содержащим достоверные истории. Воображаемое в какой-то мере присутствует и в них, однако оно по необходимости не настолько отступает от реального.

Старший сын графа де Гин дожидался смерти своего отца. Он недавно женился и по меркам своего времени был уже не очень молодым. Он не любил сидеть дома, был физически развит, часто охотился и ездил на турниры вместе с товарищами. Если подолгу держалась ненастная погода, он не знал, куда себя деть, скучал, как и весь отряд его спутников. Чтобы скоротать время, они рассказывали друг другу истории. Один мог поведать о подвигах Карла Великого, другой – о приключениях крестоносцев, третий, тоже родственник сеньора, – о деяниях их предков. Все эти деяния он держал в памяти, и, если вдруг возникала нужда устроить бракоразводный процесс, именно его просили пересказать родословную супруга. Обычно, впрочем, его память служила для развлечения и поучения домашних. В той же мере, что и Роланд, Годфрид Бульонский или сэр Гавейн, предки выступали достойными образцами поведения. Рассказы о них глубоко трогали мужчин, живущих там же, где жили и они, так же собираясь компаниями ради удовольствия и славы, – мужчин, ведущих свой род от этих уже долгое время покойных героев или сидящих за одним столом с теми, кто от них происходит. Эти мужчины были убеждены, что их первейшая обязанность – следовать примеру доблестных предков, скача верхом, ведя беседы, молясь или любя. Рассказы о семейном прошлом – более, чем какие-либо иные, – напоминали сеньорам об опасности вырождения, о том, что они не могли допустить, чтобы из крови, текущей в жилах этих мужчин, как молодых, так и старых, испарились наследственные добродетели, переходящие из поколения в поколение.

Во второй половине XII в. рыцарская культура утратила свой исключительно устный и «жестовый» характер, и родовая память тоже была перенесена на пергамент, подобно песням и повестям. Задача записать ее ложилась на плечи специалиста, клирика, близкого роду или даже входящего в него: это мог быть домашний священник, ответственный за проведение богослужений, или каноник – они служили во всех хоть сколько-нибудь значимых замках Северной Франции. Сеньоры ожидали, что эти «ученые» постараются как следует, что семейная история приобретет под их пером величественный и монументальный вид. Именно поэтому вплоть до XIII в. все тексты подобного рода, по крайней мере известные нам, составлялись на латыни, языке похоронных обрядов и ученых книг. Причем на латыни пышной, уснащенной всеми возможными риторическими изысками. Переносясь на письмо, воспоминания не только становились более четкими и расцвеченными, но и расширялись, углублялись. Составители этих текстов опирались на генеалогические схемы, подготовленные для церковных судов, чтобы получить развод по причине инцеста. Такого рода исходный материал отражался на структуре историй: переходя по нисходящей от поколения к поколению, они фокусировались на том, кто и с кем заключал законные браки: X родил Y от Z, своей супруги. Иными словами, их составители имели возможность опереться не только на свою память: они могли освежить ее с помощью материалов бракоразводных процессов, дополнить то, что они лично видели и слышали, рассказами стариков, а также тем, что они могли найти в книгах и хартиях. Занимаясь примерно тем же, чем и я сейчас, – перерывая архивы, реконструируя события прошлого – они прилагали все усилия, чтобы угодить своим родичам или своему патрону и добраться до самых начал истории рода, до его древнего и таинственного основателя. Преследуя такую цель, они, конечно же, видоизменяли свои воспоминания, и тем свободнее, чем туманнее они были. Они нисколько не стеснялись приписывать самым дальним предкам, от которых осталось одно надгробие с надписью или имя в картулярии, все считавшиеся в то время образцовыми качества, приписывать этим теням поведение, прославляемое родовой идеологией. Последняя предъявляла строгие требования и к изображению лиц, память о которых сохранилась в большей степени: заказчик истории ожидал, что исполнитель не будет дурно писать о его отце и деде; он ожидал, кроме того, что и сам будет выставлен в лестном свете, что его поступки будут соответствовать этому моральному кодексу, особенности которого я и хочу понять: что он осуждал, а что одобрял. Эти генеалогические сочинения, таким образом, стали самыми информативными моими источниками. Нужно, однако, иметь в виду, что они рассказывают о настоящем, а не о прошлом: благодаря им мы можем узнать, как знатные семейства воспринимали сами себя в момент составления этих текстов. Таких сочинений сохранилось чрезвычайно мало, но тем не менее я уверен, что на северо-востоке Франции в конце XII в., в период расцвета светской культуры, их составляли очень активно. Их заказчиками были не только самые крупные сеньоры: им подражала и знать меньшего пошиба.