Книга Линия иной судьбы 5, страница 109 – Дмитрий Соловей

— Датчики влажности на телеметрической стойке — по нулям! — выкрикнул инженер у пульта приборов. — Замыканий и ложных сигналов зафиксировано не было!

Яздовский повернулся ко мне и… по-мужски хлопнул по плечу.

— Ну что, Жериков… Сухо. Абсолютно сухо. Твой порошок сотворил чудо. В прежних резиновых мешках они бы уже к утру плавали, кожа была бы в язвах, а телеметрию бы закоротило к чертям собачьим.

— Валентин Георгиевич, получилось! — Тоня от радости не выдержала и всплеснула руками.

— Рано радоваться, — моментально вернул уставной тон Яздовский. — Это только наземный тест. Главный экзамен — двадцать седьмого августа, на высоте в четыреста пятьдесят километров, при перегрузках. Оформляйте протокол испытаний. Жериков, готовьте основную полётную пару подгузников для старта. Чтобы швы были идеальными, как на выставку. Королёв приедет подписывать полётный лист, я должен показать ему экземпляры. Выполнять!

— Есть, выполнять, товарищ полковник! — ответил я.

Мы вернулись в подсобку, и Тоня не удержалась от вопроса, который, видимо, давно её мучил:

— Валентин, а собачкам… им перед самой ракетой укольчик какой-нибудь успокоительный сделают? Чтобы они там, на высоте, от страха не сошли с ума в этой железной бочке?

Я покачал головой, вспомнив медицинские инструкции.

— Нет, Тонечка. Никаких уколов. Полковнику нужна чистая телеметрия. Любое успокоительное собьёт сердечный ритм, изменит давление и смажет всю картину полёта. Королёв должен знать, как космос влияет на живое сердце.

— Как же они выдержат этот грохот? — Тоня продолжала сочувствовать собакам.

— За счёт характера и тренировок, — заверил я. — Ты же видела, как лаборанты с ними возятся. Их полгода приучали. Сначала просто в контейнер сажали на пять минут, потом на час, потом на сутки. Собаки ведь не понимают, что летят в космос. Для Белой и Пёстрой эта капсула — просто странная тесная конура, в которой нужно посидеть, а потом добрый дядя-лаборант даст вкусную кашу. Главное — чтобы в этой конуре им ничего не натирало.

Утром двадцать седьмого все носились как наскипидаренные. До старта оставалось несколько часов. Головную часть ракеты уже подготовили к финальной стыковке, когда в монтажном отсеке МИКа раздался испуганный вскрик Тони:

— Валентин Георгиевич! Ой, мамочки, держите её!

Я обернулся. Пёстрая, зафиксированная на своём пусковом лотке, умудрилась извернуться и вцепилась зубами в боковую часть подгузника. Раздался треск. Собака замотала головой, отдирая каучуковую липкую ленту вместе с куском полиэтилена.

— Пёстрая, фу! Нельзя! — я коршуном бросился к лотку, перехватывая собачью морду.

Из прокушенного бока уже начали вылезать белёсые комья распушённой целлюлозы. Если она сожрёт полимер — пиши пропало. Но хуже всего было то, что за нашими действиями уже наблюдал Королёв, который вместе с Яздовским только что вошёл в зал для финального осмотра.

Лицо полковника побагровело, а Главный конструктор нахмурился, скрестив руки на груди.

— Это что ещё за саботаж на стартовой позиции? — спросил Королёв, глядя на разрушенный подгузник. — Яздовский, ты мне гарантировал, что твоя скотина датчики не закоротит. А она у тебя систему жизнеобеспечения жрать начала прямо перед люком?

— Жериков, быстро резервный комплект! — рявкнул на меня Яздовский.