Книга Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям, страница 9 – Франческа Грациоли

Каждый гегемонический дискурс пронизан трещинами и сталкивается с контрдискурсами, претендующими на признание и легитимность. Поэтому власть никогда не бывает абсолютной. Она проникает в головы людей, но всегда подвергается частному сопротивлению и маргинальным практикам, которые разрушают господствующий порядок.

Гегемония, как утверждал Грамши^[26], распространяется не только на крупные институты, но и на обычаи повседневной жизни, способы говорить, готовить и сервировать стол. Однако, как и экономический капитал, культурный капитал создает неравенство.

Это совокупность ценностей, верований и стилей жизни, разделяемых социальной группой и проникших в тела и умы ее членов. Именно эта совокупность определяет, в каких обстоятельствах мы чувствуем себя комфортно, а в каких – нет.

Она может даже компенсировать нехватку финансовых ресурсов, если знание определенных правил позволяет получить доступ к кругам высшего общества. В фильме Луиса Бунюэля^[27] «Скромное обаяние буржуазии» один из главных героев объясняет, как правильно пить сухой мартини: «Его пьют как шампанское, слегка смакуя».

Присутствующие решают провести эксперимент: зовут шофера Мориса и предлагают ему выпить. Он поднимает тост за их здоровье и осушает бокал одним глотком. Как только он уходит, хозяева говорят дамам, что так пить мартини не стоит.

Объяснение очевидно: Морис не получил никакого образования, он человек из народа. И тут Бунюэль наносит удар: никакая буржуазная система никогда не позволит массам по-настоящему раскрыть свои вкусы. Ведь классовые различия призваны сохранять дистанцию между разными слоями общества.

Пьер Бурдьё^[28] продемонстрировал это предельно четко^[29]. Пищевые предпочтения никогда не бывают случайными. Они формируются под воздействием экономического и культурного капитала. Просто купить бутылку вина недостаточно. Нужно уметь распознать это вино, описать его и «продемонстрировать» свой вкус так, чтобы это выглядело убедительно.

Это то, что переводит еду в область социальной легитимности. Но такая связь между властью и едой касается не только европейских гостиных или хорошо сервированных столов Запада. В странах Глобального Юга власть над едой все еще несет на себе следы рабовладельческого строя, колониализма и долговой зависимости.

Как отмечал Франц Фанон^[30], колониализм – это не просто захват территорий^[31]. Он проникает в умы, коверкает желания и создает иллюзию, что навязанный порядок является естественным. Это система власти, которая подавляет человеческое достоинство и одновременно навязывает культурные и экономические модели, делая подчинение почти неизбежным.

Тут и возникла идея этой книги. Я решила использовать рис как лупу для понимания разных форм власти. Это не отдаленная крепость, а тонкая сеть, проходящая через поля, блюда, желания. Именно ее кажущаяся невинность, чистота и белизна делают ее столь эффективной.

В руках империй рис превращается в налоги, принудительный труд и воду, которая течет лишь по приказу. В первой главе я расскажу историю его появления – как рисовые поля стали семенем цивилизации, формирующей людей и общества.

После так называемой Зеленой революции рис стал источником и надежды, и тревоги. Зерном, которое питает и истощает, умножает урожаи и долги и оставляет за собой след новых неравенств. Власть здесь представлена не явным господством монарха, а сложным переплетением технологий и глобальных институтов, которые решают, что выращивать и что потреблять.