Книга Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям, страница 8 – Франческа Грациоли

Судя по всему, не такой уж он и безвредный. Как и мясная промышленность, которой я занималась в последние годы.

Я слышу про рис каждый раз, когда кто-то рассказывает мне о диете, о желании привести тело в соответствие с актуальными стандартами красоты.

Это злак, который напоминает мне о работе женщин в полях. Мы редко вспоминаем о них, когда говорим о сельском хозяйстве.

В первую очередь из-за милого личика Сильваны Мангано^[21] в фильме «Горький рис»^[22].

Иногда я готовлю себе это блюдо. Оно очень простое – рис с оливковым маслом и лимоном. Я ем его, когда мне плохо. Когда кажется, что все рухнуло.

В последнее время я все больше склоняюсь к мысли, что система, основанная на употреблении мяса, – это ключ к пониманию силы, которая давит на каждого из нас. Эта сила проявляется в разной степени, разрушая, поглощая и истощая. Она носит антропоцентричный характер и сфокусирована на собственной выгоде.

Однако белый шум, в который мы погружены, и дискомфорт, с которым просыпаемся каждое утро, восходят к более сложной системе власти, которая не приказывает, а направляет.

Не запрещает, а побуждает.

Трамвай приезжает. И я решаю в него не садиться. Я встаю и направляюсь к ресторану. Он уже закрывается. Подхожу к стойке и заказываю только бокал амавори^[23]. Пора начать сначала. Начать заново и понять, что пошло не так. Ведь меня волнует не только рис.

Есть нечто большее, что всегда со мной, словно невидимая тень. То, что решает: пустая эта миска или полная. Забота это или осуждение. Живет вдова или умирает. Я наконец начинаю понимать, что это.

Это власть.

«Отрубить ей голову!» В детстве сказка об Алисе в Стране чудес не приносила мне облегчения, а наоборот, вызывала тревогу. Среди ярких красок и странных персонажей именно голос Червонной королевы – ее внезапный, яростный, безнадежный крик – запомнился мне больше всего.

Сегодня, когда я думаю о власти, в памяти всплывает именно эта сцена. Я вижу, как Королева теряет самообладание и приказывает казнить Алису. Просто так. Просто потому, что может это себе позволить.

Возможно, за последние годы сила принуждения вновь стала очевидной даже в Европе. Мы ошибочно полагали, что это нас не касается. Что такие механизмы существуют только в далеких недемократических странах или для граждан второго сорта.

Затем мы поняли, что это не так. Мне приходят на ум полицейские, которые заносят в базу данных тех, кто протестует против геноцида, но не тех, кто восхваляет фашизм. А еще я думаю о законах, которые, хоть и не так явно, но не менее жестоко определяют, кто может остаться в стране, а кого нужно выдворить. Кто имеет право на жилье и работу, а кто должен прятаться и жить в тени.

Я думаю о декретах, которые превращают бедность в вину, миграцию – в преступление, а само существование некоторых людей – в угрозу, которую нужно устранить. Власть может проявляться в виде бюрократического реестра, в котором исчезает ваше имя. Она таится в речах, в нарративах, которые определяют, кто свой, а кто чужой.

И все же, как подчеркивал Мишель Фуко^[24], ^[25], было бы упрощением рассматривать власть как монолитную структуру, которая, с одной стороны, подавляет, а с другой – репрессирует. Властные отношения динамичны, нестабильны и постоянно меняются.