Книга Время, вперед!, страница 22 – Артём Март

Проглядывали старые, не зажившие огнестрельные и осколочные раны. Проглядывали кости переломов и следы голодного истощения.

Я отступил на шаг, но они всё приближались, обступая меня полукругом. Их губы шевелились, и я слышал шёпот, сливающийся в один гул:

— Ты не спас нас.

— Ты сделал недостаточно.

— Ты виноват.

— Ты виноват.

Я попятился, но ноги не слушались. Громила протянул ко мне руку, и я увидел на ней кровь.

Надир смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ничего человеческого. Лишь две пустые дыры глядели на меня в немом укоре.

Саша стоял за их спинами и молчал, а потом снова заговорил, но я уже не разбирал слов. Гул рос, давил на голову, и в какой-то момент я просто закрыл уши, чтобы его не слышать.

И проснулся.

Я резко вскинул руку и вцепился в чьё-то запястье. Человек отшатнулся, что-то упало на пол, звякнуло.

Я дышал хрипло, как загнанный зверь, и не сразу понял, где нахожусь.

Вокруг вмиг появились лица. И эти лица были живыми. А ещё — взволнованными.

Громила, Фокс, Горохов, Стоун. Саша. Они смотрели на меня, и в их глазах был не укор, а тревога. Фельдшер выдернул руку из моей хватки и отступил на шаг.

— Товарищ прапорщик, — позвал он. — Товарищ прапорщик! Всё хорошо. Свои. Вы в порядке.

Я хотел что-то сказать, но боль в боку вспыхнула с новой силой, и мир снова поплыл. Последнее, что я увидел, — Сашу, который подался ко мне, белый как полотно.

А потом снова наступила темнота. Только на этот раз пустая. Без снов. Без мёртвых. Без вины.

* * *

Сначала был звук. Тихий, далёкий, как будто из-под воды.

Женский голос.

Он звал: «Саша… Саша…». Я слышал его сквозь гул вертолётных лопастей, сквозь обрывки чужих фраз, сквозь лязг железа и чей-то строгий голос, отдающий приказы. Женский голос был мягким, настойчивым, и я поплыл к нему, как к свету в конце тёмного коридора.

— Наташа? — спросил я с надеждой.

Голос мне не ответил.

А потом пришёл свет.

Яркий, резкий, бьющий прямо в глаза. Я зажмурился, но веки были тяжёлыми и какими-то непослушными.

Я открыл их снова, медленно, и увидел белый потолок. Белый, как снег на вершинах, как бинты, как больничный халат.

Пахло карболкой, спиртом и чем-то сухим, аптечным. Запах этот был мне непривычным и оттого казался странным.

Не сразу я понял, что лежу на спине, на жёсткой кровати с панцирной сеткой.

Грудь плотно стягивала повязка. Левая рука ныла, но не от раны, а от неудобного положения.

В боку, где засела пуля, пульсировала тупая, знакомая боль. Уже не огненная, а глубокая, тягучая, как будто туда зашили кусок раскалённого свинца. Я попытался пошевелиться, и боль тут же отозвалась короткой вспышкой.

Я замер.

В палате было тихо, но не беззвучно.

Где-то справа слышался приглушённый смех. Я скосил глаза и увидел две фигуры в серых халатах и белых косынках.

Это были медсёстры. Одна сидела у стола, перебирала какие-то склянки, другая стояла у окна, опершись на подоконник, и что-то рассказывала первой.

До меня долетали обрывки:

— А он говорит: «Красавица, у меня голова болит, а вы меня в ногу перевязываете!» А сам улыбается, лоб перевязан, а глаза блестят, как у кота.

Вторая прыснула.

— Ну и что ты?

— А что я? Сказала, что голова ему, видимо, не нужна, а вот нога ещё пригодится. И ушла.

Обе рассмеялись. Смех был лёгкий, молодой, и он резанул по моему восприятию, как слишком яркий свет.