Книга Позывной: "Дагдар". Часть 2, страница 55 – Артём Март

Старший сидел ближе к лампе. Высокий, сухой, лет под сорок пять. Лицо вытянутое, жёсткое, с тяжёлыми складками у рта. Волосы коротко острижены, на висках седина. Глаза светлые, неприятно внимательные.

Одет он был аккуратно. Слишком аккуратно для человека, который только что добрался до нашей глуши. Куртка чистая. Сапоги вытерты. Кобуру офицер положил рядом, на стол. Казалось, он привык, чтобы оружие всегда было под рукой.

В этом человеке не было ничего показного. Но вся его поза говорила: он привык командовать. И привык, что ему подчиняются без лишней трескотни.

Второй был моложе. Года двадцать три, может, чуть больше. Крепкий, широкий в плечах. Нос когда-то ломали, видимо, не один раз. Лицо у него было грубое, но живое, вот только глаза оставались холодными и даже какими-то требовательными.

Этот офицер, должно быть старший лейтенант, мог бы сойти и за десантника, и за опера, и за уголовника, если переодеть. Сидел он чуть в стороне, небрежно развалившись на стуле. Развалившись настолько, насколько, собственно говоря, стул мог ему это позволить.

Он сидел и смотрел на меня оценивающе. Прикидывал. И во взгляде его отчетливо читался какой-то странный, даже неуместный в нынешних обстоятельствах вызов.

«Значит, это они, — подумал я, — те люди, с которыми мне придется идти за Стоуном. И за Сашей тоже».

— Я… Я прошу прощения, — тут же затараторил Коршунов, — виноват, товарищи офицеры. Я говорил ему, что…

Старший жестом прервал замполита. Поднял руку, и тот сразу же замолчал.

Зайцев несколько опасливо зыркнул сначала на Искандарова, а потом на старшего.

— Все нормально, товарищ замполит, — несколько официальнее, чем обычно, сказал он. — Вы свободны. Можете идти.

Лицо Коршунова вытянулось от удивления. И сложно было сказать, чем именно он удивлен: настолько официальным обращением или же тем, что моя выходка, по всей видимости, останется безнаказанной.

— Р-разрешите идти? — спросил Коршунов, водя взглядом от Искандарова к старшему. Но потом осекся, видимо, вспомнив, что ему уже разрешили.

Он вытянулся, отдал офицерам честь и вышел из КП.

Вновь наступила тишина.

Несколько секунд все присутствовавшие сверлили меня взглядом. Потом старший вдруг спросил у Искандарова:

— Так это и есть тот самый Селихов, о котором вы говорили, товарищ майор?

Искандаров коротко кивнул.

— Да.

Молодой прищурился. Будто ожидал увидеть кого-то другого. Или просто примерял меня к какому-то своему внутреннему мерилу.

Я чувствовал их взгляды кожей.

Меня оценивали. Оценивали, как оценивают новый инструмент, который готовятся применить в работе.

И тут старший чуть подался вперёд.

Глянул мне в лицо. На щёку. На открытый шрам. Потом чуть ниже — на шею, на руку, лежащую на поясном ремне.

И спросил:

— Что с вами, товарищ прапорщик? Вы себя хорошо чувствуете?

— Что с вами, товарищ прапорщик? Вы себя хорошо чувствуете?

Вопрос старшего прозвучал спокойно. Он спросил это не так, как спросил бы командир, решивший с порога отчитать бойца. И уже тем более не так, как тот, кто беспокоится о состоянии личного состава. Он спросил это, потому что заметил странности в том, как я держусь. И заметил намного раньше других.

Я стоял у двери КП, чувствуя, как под кителем быстро, сухо бьётся сердце. В висках тоже стучало. Но стучало не болью, просто пульс подскочил настолько, что я чувствовал это буквально всем телом. Пальцы левой руки едва заметно подрагивали. Я это знал. И знал, что этот человек, этот офицер, тоже понял это.