Книга Тихий дом в Кедровом тупике, страница 108 – Анна-Лу Уэзерли

— Боюсь, мама, ты ошибаешься. Я точно знаю, где Берти, и намерена жить с ним. Берти любит меня. Он хочет меня, я нужна ему так же, как он нужен мне. Мы поженимся и создадим семью, и ты никогда не станешь частью этой семьи. Ни ты, ни твой муж, этот жалкий старый козел, ничего не можете с этим поделать. Мы не нарушаем никакие законы. Он там уже ждет меня с набухшим членом, чтобы начать делать детей…

Мать бьет Кики по лицу.

— Мерзкая потаскуха! Держись подальше от моего мальчика! Я убью тебя, да поможет мне Бог. Зря тебя не утопили при рождении. Тебя родила шлюха, и ты всегда шла по ее стопам. Господь свидетель, я старалась… – Мать начинает плакать. – Когда выяснилось, что мы больше не можем иметь детей, я думала, что подарю свою любовь и заботу какой-нибудь малышке, от которой отказались родители, пополню нашу семью, чтобы у нашего мальчика была сестренка… Ты выглядела такой невинной в той люльке, прямо-таки маленький ангелочек. Но у дьявола много личин, и он вступил в игру в тот день, когда я забрала тебя. Ты разрушила нашу семью.

Кики одной рукой трет лицо, другой же со всей силы бьет мать по лицу. Та охает.

— Это последний раз, когда ты ударила меня, – говорит она, преодолевая желание схватить кухонный нож и тыкать им в мать, пока та не сдохнет. – Позволь мне сказать тебе кое-что, дорогая мамочка. Бога нет. И дьявола тоже нет. Есть только любовь и ненависть, добро и зло, свет и тьма… Любовь и заботу, говоришь? Ха! – Она откидывает голову и впервые за все время видит страх на лице матери – теперь они поменялись ролями. – Я такая, какая есть, из-за тебя, это ты лишила меня любви и заботы, это ты била и притесняла меня. Это ты толкнула меня в его объятия и в его постель. Ты, мама, и это жалкое подобие отца. А если Бог все же существует, то он, вероятно, решил сделать тебя бесплодной по той причине, что ты сама зло, мама, злобная, холодная, лицемерная пьяница, прикрывающаяся религией в попытке убедить себя в том, что ты хорошая!

Мать сидит на кухонном полу и дрожит, ее рука прижата к красному пятну на щеке, оставленному ладонью Кики. Она не может произнести ни слова.

— Ты, мама, злая и порочная грешница, и из-за этого ты лишилась сына и дочери, хотя я никогда не была тебе дочерью, правда? Я была для тебя боксерской грушей, напоминанием о твоем пустом, бесплодном чреве, прекрасным фоном для «добропорядочной и заботливой» женщины, которую ты строила из себя перед своими товарками из церкви. Так что прощай, мама, – говорит Кики и, собираясь уходить, бросает последний взгляд на женщину на полу, на эту жалкую, запойную ведьму. – И чтоб тебе провалиться.

* * *

— Как же долго я ждала этого момента, – говорит она, подходя к нему. Он теплый, как одеяло. – У нас получилось, Берти. Мы свободны. Теперь мы можем быть вместе. Ты сдержал обещание – ты вернулся за мной.

— Да, – говорит он. – Я вернулся за тобой, Кики, и мы можем быть вместе, только никто не должен об этом знать. Мне придется сказать маме и папе, что тебя здесь нет, что я прогнал тебя, что все кончено.

Она отстраняется от него.

— Да пошли они! Плевать, что они там думают! Только не говори, что тебе важно их мнение!

Он убирает руки с ее плеч, закуривает для них две сигареты, взяв их из пачки на кухонном столе.