Книга Тихий дом в Кедровом тупике, страница 111 – Анна-Лу Уэзерли

Моника хранит величественное молчание, расплачиваясь с маникюршей и оставляя ей щедрые чаевые. Та благодарит ее широкой извиняющейся улыбкой.

Она выходит из салона. Ярко светит солнце. Стоит ясный осенний день, погода замечательная. По такой погоде, думает Моника, она будет очень скучать, когда переедет во Францию и начнет жизнь сначала. Скоро она родится заново, но уже без цепей, которые двадцать четыре года привязывали ее к прошлому. Она будет свободна от Дуги, от Роберта с его любовницами и от ребенка. Свободна от Лори. Свободна от них всех, навсегда.

Моника в великолепном настроении идет по главной улице. Выглядит она прекрасно. Маникюр был последним штрихом, дополнившим укладку и питательные процедуры для лица. Она чувствует себя роковой женщиной из фильма – сексуальной и соблазнительной, непобедимой, женщиной, с которой нужно считаться. Она идет домой, а вот Лори тоскует в камере, она наверняка пикирует в полный психологический срыв, и есть надежда, что от такого срыва она больше никогда не оправится.

Она шла к этому моменту более двадцати лет, и ей хочется наслаждаться каждой секундой. Двадцать четыре прожитых впустую, болезненных, полных страданий года, которые ей никто не вернет.

Цокая по тротуару каблучками «Лабутенов», она представляет, какой будет ее жизнь там, на Ривьере. Может, она познакомится с каким-нибудь мужчиной. Может, она выйдет замуж и родит ребенка. Однако она знает, что этого никогда не случится. Она не может иметь детей – больше не может. Она думает о своих абортах – всего шесть или семь? Она не помнит. Много. Эта мысль приносит ей боль. Возможно, уже фантомную.

«Это неправильно, Кики. Нам не нужен ребенок… мы не должны его рожать». Его голос отдается эхом у нее в голове. И каждый раз детей вырывали из ее чрева. После последнего раза были осложнения. Инфекция. Заражение крови. Она едва не рассталась с жизнью. Но рассталась с маткой. Теперь у Роберта и Кики больше не будет детей. Больше никаких детей.

Солнце палит нещадно, когда она переходит улицу; она надевает недавно купленные дизайнерские солнцезащитные очки, чтобы защитить глаза. Да, думает Моника, будущее наконец-то выглядит светлым.

Доктор Уэллс опаздывает – так часто бывает с врачами, – и я с трудом сдерживаю раздражение, сидя в приемном отделении этой шикарной клиники в Северном Лондоне, где люди платят большие деньги за то, чтобы им вправили мозги.

«Нет ничего, Дэнни, чего не могли бы уладить хорошая женщина и праздник». Так говорил мне отец, когда я впадал в хандру еще до встречи с Рэйчел. Хорошая женщина у меня появилась, а вот насчет праздников – их было немного. Сейчас, думая об этом, я сожалею о том, что мы мало времени проводили вместе. Мы считали, что у нас впереди вся жизнь и что праздники подождут. Теперь я знаю, что время никого не ждет. Ни мужчину. Ни женщину. Я жалею, что не действовал спонтанно; надо было иногда поддаваться порывам и увозить ее куда-нибудь. Как же я жалею…

Я оглядываю приемное отделение; здесь в обязательном порядке стоят кулер с водой и низкий стеклянный столик с глянцевыми журналами. Господи, как же я ненавижу подобные заведения.

— Вы могли бы передать доктору Уэллс, что это очень важно? – раздраженно обращаюсь я к неулыбчивой регистраторше за стойкой. Секунду она игнорирует меня, затем снисходит до того, что отрывает взгляд от своего журнала и говорит: