Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 83 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Жадовского звать не пришлось. Вошёл он, едва я договорил, с толстой папкой под мышкой, и мне подумалось, что всё это время он простоял у самой двери. Поклонившись Комитету, он разложил на сукне три листа.

— Отпуски азиатского отделения, — объявил он. — Иначе сказать, списки с бумаг, что ушли из Коллегии за последний месяц. Все три писаны рукой камер-юнкера Ладомирского, и на каждом надписи по-французски.

Под каждой надписью стоял тот же росчерк, что и на пакете, длинная петля из последней буквы, уходящая влево и назад. Лопухин положил пакет рядом с отпусками и долго переводил глаза с одного листа на другой, а я ждал, глядя на его руки.

Жадовский тем временем наклонился ко мне и кивнул на сломанный сургуч пакета, что лежал перед князем.

— Обыкновенный, красный, такой и в Париже кладут на деловые письма, — сказал он мне шёпотом. — К нему не придерёшься.

— К сургучу и не надо. Смотрите на руку.

Лопухин наконец отложил листы и кивнул Макарову.

— Прелестно, — выдохнул Жадовский, и Макаров посмотрел на него так, что больше он рта не раскрывал.

Перо я подвинул через сукно к Ладомирскому.

— Не угодно ли написать моё имя, как оно стоит на пакете? Комитет сличит сам.

— Я приглашён сюда знатоком, — ответил он, даже не взглянув на перо.

— Приглашены, — сказал Макаров, не поднимая глаз от бумаг. — Покуда.

Егорыча, отставного унтера барона, ввели следом. Встал он перед Комитетом прямо, руки по швам, в лучшем своём мундире, и докладывал так же, как весной подавал мне рапорты, по пунктам.

— Первое, ваше превосходительство, — начал он, глядя на Макарова. — Поляк, что принёс пакет, вовсе не поляк. Это мужик, которого мы зовём тулупом, он только бороду сбрил. У церкви он снял шапку и перекрестился по-нашему, справа налево, а поляк крестился бы слева направо. Второе. Довёл я его до Фонтанки, до квартиры, где живёт молодой барин Ладомирский, и тамошний камердинер сунул ему денег.

— Это всё? — спросил Макаров.

— Никак нет. — Егорыч перевёл дух и понизил голос. — Тот же тулуп весной в кабаке у Сенной дал пропойце Мокею целковый. Это я видал своими глазами. А Мокей после сознался, что вместе с целковым получил от него порошок, чтобы ночью всыпать купцу Тарусову в питьё. Говорили ему, что порошок сонный, а уснул бы купец навсегда.

Ширяев подтвердил протокол и обе печати и прибавил, что во вторник с утра до ночи не спускал с меня глаз, так что получать пакеты из Франции мне было попросту некогда. Говорил пристав хмуро и коротко и на Ладомирского ни разу не поглядел.

— Одного я не пойму, — сказал Новосильцев, и любопытство в его лице сменилось чем-то жёстким. — Зачем камер-юнкеру делать изменника из лекаря?

— Затем, ваше превосходительство, что лекарь мешал ему торговать трухой, — ответил я. — В рижской кладовой прошлой осенью восемнадцать бочек трухи приняли за хинную кору первого сорта, по акту, который подписал проезжий лекарь. В полках солдат поили разбавленной хиной, и её там так и прозвали по поставщику — «Функов порошок». Я стал выдавать на кору бумаги по правде, и купцы начали спрашивать мою бумагу прежде, чем платить. А купцу Тарусову, поверенному одного торгового дома, вскоре после нашей встречи подали вино с мышьяком. Он выжил и рассказал мне, где решают, через какой дом пойдёт следующий армейский подряд. Решают в кабинете, где бумаги разбирает камер-юнкер Ладомирский.