Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 86 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Больше я ничего не прибавил и смотрел в окно. Сказать ему правду про его благодетеля я не мог ни нынче, ни, похоже, ещё очень долго, и это молчание стоило мне дороже всего заседания.

— А старики мои на Фонтанке! — Барон моего молчания даже не заметил. — С рассвета стоят. Покажут Ширяеву и тулупа, и камердинера. Руками, как ты велел, никого не тронули, хоть, по чести, руки у них чесались.

Настя ждала на ступеньке. Сидела она на той самой ступени у крыльца на Литейной, где мы с ней прощались перед войной, в светлом платье, сложив руки на коленях, и, завидев нашу карету, вскочила раньше, чем я успел открыть дверцу.

— Оправдали! — закричал барон в окно на всю Литейную. — Слышишь, Настя? Оправдали!

Со ступеньки она сбежала мне навстречу, при всей улице, при дворнике с метлой и при двух бабах у ворот напротив, и схватила меня за обе руки. Глаза у неё были мокрые, а губы дрожали в улыбке.

— Я ждала, — сказала она. — Как обещала. С самого утра.

— Знаю. Я увидел вас ещё из-за угла.

На крыльцо высыпал весь дом. Дарья Гавриловна вышла ко мне, утирая глаза платком, а следом за ней обе тётушки, которые ещё утром приехали с Кирочной ждать вестей вместе со всеми. Старшая, Евпраксия Ильинична, стукнула клюкой о ступень.

— Восемнадцатого! — объявила она на всю Литейную. — Слыхали, люди добрые? Восемнадцатого!

Младшая, Олимпиада Ильинична, которая видела всё, оглядела меня с головы до ног и сказала, что за неделю я осунулся ровно на две недели постной каши и что к свадьбе это надо поправить.

Дарья Гавриловна поцеловала меня в лоб, чего не делала ещё ни разу, и тут же послала к священнику сказать, что венчание остаётся на восемнадцатое.

До свадьбы оставалось десять дней, и с самого воскресенья я впервые считал их с радостью.

* * *

Во дворе за Рогаткой я не был с мая, с того дня, как уехал к Виллие в армию, и поехал туда сразу после обеда.

Ртищев встретил меня у ворот, припадая на правую ногу, и отдал честь, как на смотру. Отставной поручик держал наш двор так, что мимо его караула не проскакивала и кошка. За его спиной у мастерской уже выстроились ученики, и Терентий, мой второй человек на дворе, кивнул мне так, что у меня потеплело в груди. Ученики разом сдёрнули шапки, а кто-то из младших не удержался и крикнул «ура».

На крыльце мастерской меня ждал Никитин. Алексей Степанович, лекарь из Мариинской, прошёл со мной и Пултуск, и Фридланд, а жильё снимал на Песках, оттого Акулина и водила к нему детей. Говорил он, как всегда, много и обо всём сразу.

— Дети ваши на ногах, Михайло Алексеевич, — доложил он. — Мальчишка бегает, у девочки ступни отошли. А с сапожником хуже. Два пальца на левой ноге темнеют. Жена его грела, как вы велели, только грела по-своему, в кипятке парила. Ноги-то онемели, он жару и не чуял, вот и пошли пузыри.

— Тепло, Алексей, — это шерсть и тёплая изба, а кипяток ему теперь враг, — сказал я. — Жилы у него сведены, и крови в пальцы идёт мало. Жар же заставляет их просить крови, которой нет. Кровь ему не пускать, что бы ни советовал цирюльник. И пальцы не трогать, покуда не встанет тёмная черта. Тогда и увидим, что спасли.

— Будет исполнено. — Никитин помялся. — И ещё одно, мелочь. В Воспитательном доме, сказывал мне тамошний лекарь, у кормилиц третий день пропадает молоко. Думают на пост, на сглаз, на что угодно. А хлеб им, я узнал, пекут из ржи с той самой барки, с которой брал и Сысоев.