Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 81 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

К четвергу у меня было показание Ключинского, слово Лыткина, протокол Ширяева и Егорыч, который видел тулупа своими глазами. Остальное я собирался показать Комитету сам.

* * *

В четверг, восьмого августа, в мою вторую годовщину в этом веке, я ехал в Комитет. Барон сидел напротив и молчал. Слово он мне дал ещё вчера и держал его так старательно, что всю дорогу дёргал себя за ус.

Комитет заседал за длинным столом под зелёным сукном, а мне поставили стул посреди комнаты, против этого стола. В центре сидел князь Лопухин, министр юстиции, отец той самой Анны Лопухиной, которую любил покойный император Павел. По правую руку от него был Макаров, сухой и неподвижный, как в понедельник, по левую Новосильцев, ещё нестарый, из ближних друзей государя.

С краю устроился генерал Вязмитинов, военный министр. Через его канцелярию шёл приказ о моём аресте, и ему же государыня велела отослать мою телегу.

Новосильцев разглядывал меня с любопытством, а по лицу Макарова я не прочёл ничего.

Поручителей усадили у стены. Барон, садясь, поклонился Вышеславцеву, как благодетелю, а тот ответил ему едва заметным кивком. В приёмной ждали Ширяев, Жадовский, старый Ключинский и Егорыч в своём лучшем мундире.

Макаров при мне сломал на обёртке обе печати: пристава и тётушкину, потом французского орла на самом пакете и развернул лист. Писано было по-польски, так же просто, как письмо к матери, и читал он сразу по-русски.

— «Пан лекарь, благодарю за известия о полках на Немане. Ответ пришлю тем же путём. Л.»

Барон у стены побагровел и стиснул трость так, что скрипнуло дерево. Я поймал его взгляд и чуть заметно покачал головой, и старик, к моему удивлению, смолчал.

Про полки на Немане я никому никогда не писал. Только Комитету сейчас было не до моих слов. Перед ним лежало уже два письма от офицера Бонапарта, и если окажется, что их писала одна рука, пятой строке поверят окончательно.

— Сличить руку Комитет пригласил знатока из Коллегии иностранных дел, — сказал Макаров. — Человека, который пишет там лучше всех.

Дверь отворилась, и в комнату вошёл Кирилл Андреевич Ладомирский.

Он поклонился Комитету, потом, учтиво своему дяде и только мне не поклонился вовсе. Вышеславцев ответил ему долгим тяжёлым взглядом, и я так и не понял, чего в этом взгляде было больше, гнева или расчёта. Мне захотелось встать и взять Ладомирского за ворот, прямо здесь, при Комитете, и удержался я с трудом.

Макаров распечатал конверт, который при мне запечатал своим перстнем, и положил подлинник письма Ляховского рядом с французским. Смотрел на них Ладомирский недолго.

— Рука одна, ваше превосходительство, — сказал он. — Все пять строк писал Ляховский. И пакет тоже.

Лопухин нахмурился и что-то записал, а с лица Новосильцева пропало всякое любопытство. Кровь застучала у меня в висках.

— Вам есть что сказать, господин Салтыков? — спросил Макаров.

Я встал.

— Есть. Прикажите подать перо и чистый лист. И пусть господин Ладомирский пока не уходит.

Всё. Настало время.

Сейчас я закончу этот беспредел.

— Господин знаток прав наполовину, — сказал я, подходя к столу, где служитель уже поставил чернильницу с песочницей и положил чистый лист. — Пятую строку и пакет и правда писала одна рука. Только рука эта переписчика, и к Ляховскому она отношения не имеет.