Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 78 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Нарочно я только лечу, — ответил я.

— Да это ж наш лекарь! — Из дверей выбежала худая баба в платке и встала между нами. — С Мариинской! Я у них там полы мою, он к нашим по ночам ходит! Пустите его!

Акулину я узнал. Она мыла полы в нашей больнице, и не раз я видел её с ведром в коридоре, когда уходил от больных за полночь. В господских гостиных про меня шептали «изменник», а здесь, на Песках, меня звали нашим лекарем, и от этих слов у меня потеплело в груди.

Мужики переглянулись и старуху отпустили, только от ворот не отошли.

В доме я увидел на лавке у печи двоих, мальчика лет семи и девочку помладше. Мальчика, Ванятку, скрючило, кисти свело в кулачки, и он тихонько скулил. Девочка тёрла ступни и плакала, что в них горит огонь.

Я присел к мальчику и взял его руку. Пальцы оказались холодными, а кисть свело судорогой так, что разжать её я смог с трудом. Жара у детей не было, животы мягкие, и смотрели оба ясно, всё понимая.

— Что ели последние дни? — спросил я.

— Хлеб, — ответила Акулина. — Пост ведь. Хлеб да квас, да лук.

— Где брала хлеб?

— У Сысоева, у него при лабазе пекарня. С прошлой недели новый пекут, из новой ржи. Дешёвый.

— А сапожник?

— И он у Сысоева. Тут все у него берут.

Початый каравай я взял со стола и разломил. Мякиш был серый, с лиловым отливом, тянуло от него затхлым и сладковатым, и в нём темнели мелкие фиолетовые крапинки.

Теперь у меня не осталось сомнений. Спорынья! Чёрные рожки, которые в сырое лето вырастают в колосьях ржи на месте зёрен. Смелют их вместе с зерном, испекут хлеб, и кто его поест, у того сводит руки, горят ноги, а иной раз и рассудок мутится. В народе это зовут злой корчей и думают на порчу, а виновата мука.

— Этот хлеб больше не ешьте, ни крошки, — сказал я Акулине. — Ни вы, ни дети, ни соседи. Грей воду. Детей в тёплую воду по шею — руки им отпустит. Пои их вволю. Хлеба купи у другого пекаря, деньги я дам. А завтра покажи их лекарю Плетнёву в Мариинской, меня завтра в больнице не будет. Или можете к Алексею Степанычу Никитину сводить. Он тут неподалёку жильё снимает. В помощи не откажет.

Ревеню я им дал из своего ящика, чтобы остатки этой дряни поскорее вышли. Когда мальчика опустили в корыто с тёплой водой, кулачки понемногу разжались, и он впервые за три дня перестал скулить. Акулина опустилась на лавку и заплакала, закрыв лицо фартуком.

Сапожника я посмотрел за стеной, у соседей. Ступни были бледные, холодные на ощупь, а он клялся, что их жжёт огнём. Это меня встревожило больше детских судорог. От такой корчи пальцы на ногах могут почернеть, и тогда уже не спасёт никакая тёплая вода.

— Ноги держи в тепле, — велел я ему. — И хлеба этого больше в рот не бери, ежели хочешь ходить на своих.

Каравай я вынес во двор и поднял над головой.

— Вот ваша ведьма, — сказал я. — Порчу навёл хлеб из сысоевской пекарни. В нём спорынья, рожки чёрные, их смололи вместе с рожью. Кто этого хлеба ест больше, того и корчит.

— А мы все у Сысоева берём, — сказал мужик в фартуке. — Чего ж тогда не всех?

— Детей корчит первыми, у них тело меньше. А сапожник с утра до ночи на одном хлебе сидит. Вас тоже скрутит, ежели станете его есть дальше.

Мужик поглядел на каравай, потом на свои руки и вытер их о фартук. Оказался он, как я потом узнал, кузнецом с соседнего двора, и палку, которой только что грозил старухе, отбросил первым.