Книга Дважды кажется окажется, страница 48 – Елена Рыкова

Годы шли. Люди передавали из уст в уста мифы о его странствиях, меняли детали и подробности, но главное было неизменно: Бильга стал великим воином и покорителем неизведанного.

Но не было у него ни любви, ни друга.

Не выздоровела после случившегося и Ламия: стала убегать из зиккурата и нападать на людей по ночам. Чем меньше и беззащитнее человек, тем большее удовольствие она получала от охоты.

В один день пришла весть о смерти Бильги. Я боялся за Ламию, как она примет это известие, ведь она так любила его. Селенит вызвалась сообщить ей. Ламия скользко улыбнулась и прошипела: «Он получил то, что заслужил».

Больше всех в заточении страдала Селенит. Я запретил ей покидать зиккурат, но по ночам она превращалась в ящерицу и гуляла по городу, никем не узнанная.

Днём же Селенит редко покидала помещения, и кожа у неё стала бледно-зелёная, а вся любовь уместилась в Буэре, Хорте и камнях. Всякие приносили горняки драгоценности по моему приказу: белые, прозрачные, лунные, красные. Только смарагда^[27] она не любила. Пятилась от него, закрывала лицо.

Моя власть росла, хоть я больше не появлялся среди жителей города.

Шли годы, менялись поколения, люди научились писать клинышками на глиняных табличках. Они постепенно забывали наш истинный облик. Мастера по камню теперь изображали меня с головой Небесного быка и крыльями Ястреба. Ламии же придавали черты Буэра: львиную морду и тело козла. Селенит рисовали плачущей, в окружении невиданных питомцев, со змеями в руках. Память о ней была самой доброй. Люди грустили по «хорошей, любящей богине».

Они теперь сами строили дома, сами орошали почву. Я более ни в чём не помогал им. Я больше не любил их. На площади меж зиккуратов люди поставили капища и сами приносили младенцев. Они могли отдавать нам баранов или телят, но выбирали собственных детей. Это была изысканная пища.

Город стал называться Баальбеком – в мою честь.

7

Он пришёл в начале весны. Поселился у одного пахаря на окраине. Скоро по городу поползли слухи, что он такой же, как я. Когда разговоры дошли до моих покоев, я впервые за долгие годы покинул дом.

Он сидел на своём медведе, сложив ноги крест-накрест.

– Приветствую тебя, Балам! – произнёс я. Это был один из моих братьев.

– Ну, здравствуй, Агарес, – назвал он меня глубинным именем, и, услышав его впервые за сотни лет, я вздрогнул. – Хорошо у тебя тут! Какое хозяйство развёл!

– Зачем ты здесь? – спросил я, потому что знал, что ифрит не придёт к ифриту просто так.

– Где твоё гостеприимство? – изумился он. – Напои меня, накорми. Покажи город. Потом потолкуем.

Несколько дней мы пировали, пригласив священнослужителей и высшую знать Баальбека. Девочки сидели по бокам от меня, Хорта и Буэр – у их ног. Люди, отвыкшие от нашего облика, робели, теряли дар речи. Я мог предсказать без особого труда, что жрецы, оказавшиеся у нас на пиру, приобретут потом небывалое уважение и почёт в народе, будут считаться мудрецами.

Когда Балам пресытился, наступила пятая ночь. Своды главного зала зиккурата были очень высокими, и медведь брата увеличился до размеров гигантского слона. Он спал, а Балам привалился к его боку.

– Мы собираем армию, – вальяжно сообщил он. – Хотим поработить их всех, – он кивнул на спящий за окном город. – А потом доить, как они сами доят коз. Я пришёл сказать, чтобы ты примкнул к нам.