Книга Дважды кажется окажется, страница 45 – Елена Рыкова

Когда он увидел сестру впервые, то понял, почему в нём всю жизнь жила тоска. В любой момент, с самого раннего детства, Цабран мог почувствовать внезапный прилив грусти, «скучание по кому-то или чему-то, не знаю, по чему». Родители частенько заставали его ревущим, спрашивали: «Почему ты плачешь?» – а он отвечал, размазывая сопли: «Не зна-аю».

— Дай сюда, – в ванную вошёл Ахвал. Он прислонил футболку Цабрана к кафельной стене, медленно, как утюгом, разгладил её ладонью сверху вниз. Футболка высохла на глазах. – Теперь прими душ, – приказал старик.

Тело Цабрана послушно залезло в ванну, перешагнув через холодный бортик, зашторило мутную занавеску. Ахвал снова был не в духе. Злость исходила от старика, словно жар от печки.

«Заклятие покорности, – думал мальчик, пока тело стояло под горячими струями. – Может быть, Сагиба мне поможет?»

3

Холм окутывало плотное облако, верхушка его была похожа на многоэтажный дом с вынесенными наружу лестницами. Старик и мальчик вышли на улицу. Город ещё спал. Из какого-то окна пахло кофе и сырниками. Тянуло сигаретами.

Внизу, под облаком, угадывался парк: зелёное море, сверху кажущееся таким плотным, будто по нему можно ходить. Футболка напиталась висевшими в воздухе каплями, запахла хозяйственным мылом, наваристым свиным бульоном и чем-то горьким. Мальчик понял, что очень голоден, раз улавливает съестные оттенки в этом в общем-то отвратительном запахе.

На пару богатов Ахвал купил горячего чаю и каши в стеклянной кафешке у входа в парк, который был ещё закрыт. Сквозь кружевную решётку виднелись кусты, подстриженные в форме голов с разными причёсками – каре, кудри, под горшок, – и высаженная цветами надпись «Головинский сад»^[26] на пригорке. Худой черноволосый подросток одиноко катал на скейте по площадке перед воротами. Старик остановился, чтобы Цабран мог поесть, – от овсянки стало тяжело и тепло.

Старик не знал, где искать. Они кружили по улицам, катались на водных трамвайчиках по каналам, опустились даже к подземной железной дороге, по которой сновали синие поезда, похожие на земляных червей. Ахвал вглядывался в барельефы на домах, памятники, купола церквей. Силы его быстро уходили.

Цабран устал от мельтешения улиц и лиц, отошёл от окна, сел с ногами на кровать. Дверь, отделявшая его комнатку от комнаты с книгами, злобно горела красным.

— Мне надо рассказать сказку на площади, – услышал он далёкий голос старика.

Цабран вздохнул: опять будет это представление, опять куда-то тащиться и слушать муть. Зато есть надежда, что старик соберёт денег и накормит его: голод к обеду снова давал о себе знать.

Но что-то произошло. Они никуда не двигались. Книга засветилась на прикроватном столике. Мальчик осторожно, чтобы не обжечься, отнёс её в комнату Ахвала – так и есть, текст в ней снова появился. Такого никогда не случалось днём. Ошеломлённый, Цабран подошёл к окну: его тело стояло рядом со стариком на оживлённой улице, мимо сновали прохожие. Сам же Ахвал сполз по стене дома и, казалось, задремал. Люди и мариды спешили мимо – никому не было до них дела. Только один пацан, по виду чуть старше Цабрана, в кожаной жилетке и с косой чёлкой, подмигнул ему.

4

Стена вокруг города стояла, но никто не приходил. Вскоре после того, как я помиловал Урука, из города исчез Ша, и я вспомнил слова Сагибы. Первое время мы закрывали городские ворота, но это было неудобно: туда-сюда ходили пахари и пастухи, прибывали, покачивая горбами, верблюжьи караваны. В такие дни на площади бурлила рыночная жизнь. Иногда вместе с торговцами в город приезжали уличные артисты. Мои девочки любили их представления.