Книга Обреченный венец, страница 85 – Елизавета Дворецкая

Эти-то гости и видели, как под колокольный звон из леса показался всем известный знахарь Ермолай, ведущий на веревке успенского бычка. Долгожданный бычок медно-красной масти был всем хорош: упитанный, гладкий, без единого пятнышка. Услышав от околицы крики, мол, бычка ведут, люди бежали его встречать, словно боярина, и бычок вошел в село среди приветствий – последний день его жизни был и самым славным. Ермолай с бычком шел через село к Михайловской церкви, за ним валила толпа, а колокола рассыпали радостный звон. День выдался погожий, и казалось, звенят сами солнечные лучи.

За церковью с одной стороны лежало кладбище, а с другой – заросший травой пустырь, где издавна дважды в год проводились братчины: на Успение в конце лета и на Никольщины зимой. От прежних годов здесь остались большие кострища, и на них уже вновь горел огонь, над огнем грелась вода в больших черных котлах, чтобы варить кашу. На особом столе, на бранной скатерти, матушка Каллиопия, дьяконица, собирала приносимые бабами пироги, яйца, сало и прочие припасы. Топилась особая хлебная печь, ожидавшая успенский каравай. Рожь для него собирались по всему селу и даже по другим деревням – по горсти нового урожая от каждого хозяина, – пекли огромный каравай, отец Ираклид освящал его, а потом раздавали, каждому дому по кусочку. В семье уже делили на всех, и даже если каждый получал крошку величиной с ноготь, в ней все же была часть нерушимого общего счастья-доли, ежегодно обновляемой новым сбором и разделом.

Миловские бабы хлопотали у хлебной печи и у котлов, среди них веселая Агнея, сыплющая прибаутками. Никто в селе не был так рад успенскому бычку, как она. Только вчера вечером, уже в темноте, домой приплелась усталая Елеса. Сказала только, что бычок будет, отец завтра приведет, и повалилась спать. И сейчас она еще спала, но мать ее не тревожила, зная, сколько сил дочь потратила, чтобы отвести беду от семьи и представить Милову бычка – а что не тот же самый, а просто такой же, знало только Ермолаево семейство. Агнея собиралась разбудить Елесу ближе к вечеру, когда молодежь соберется отдельно от старших, на краю луга и заведет песни с хороводными играми: на престольный праздник можно, хоть лето и миновало.

На дальнем конце пустыря уже гомонили парни, играл пастуший рожок. На таких сборищах многие присматривали себе невест и женихов из других деревень, и Елесе нужно было показаться, принарядившись для такого случая. Сама она себя красавицей не считала, но праздничные понева с шушкой, цветные ленты в длинной темно-русой косе, красное шелковое очелье, расшитое медными узорными дробницами, придавали ей основательный, внушительный вид. Не то чтобы Елеса не нравилась парням – мягкий курносый нос, высокий лоб, большие глаза придавали ей немалое очарование, – но под ее пристальным взглядом они как-то робели. Девок ее присутствие тоже несколько смущало, но они всякий раз чувствовали себя польщенными, если она являлась на посиделки или участвовала в играх и хороводах. Агнея не сильно надеялась, что найдется смельчак, желающий водиться со знахарской дочкой, но пока Елеса оставалась молодой девушкой, ей надлежало быть со всеми. У девок свое, особое счастье-доля, и хранят его совместно.

У баб всегда найдется, о чем посудачить, но в это раз они тайком, озираясь, толковали: как чудно вел себя на литургии отец Ираклид! Вид имел встревоженный, если не напуганный, забывал слова службы, озирался, будто ждал нападения – это в своей же собственной церкви! Выходя, вдруг вскрикнул и отшатнулся, потом замахнулся на кого-то, будто на него бросился пес – а пса никакого нет. Кто мог его так напугать? Обычно в таких делах грешат на знахаря, но Ермолай в то время еще не пришел с бычком со своей заимки, да и вовсе не показывался в селе с тех пор, как дожали последнюю полосу и заплетали «Велесову бороду». Тут было что-то другое.