Онлайн книга «Обреченный венец»
|
Одолеваемый этими мыслями, отец Ираклид в первых сумерках вышел на крыльцо… и тут же с испуганным криком подался назад. По двору расхаживал петух величиной с жеребенка – с медно-рыжей шеей и крыльями, грудь пегая – черное перо с рыжим, а пышный хвост – черный с зеленым отливом. Отец Ираклид крепко зажмурился – не бывает петухов с жеребенка! – перекрестился и снова глянул. Петух не исчез, он расхаживал так деловито, будто кого-то поджидал. Вот он поднял голову с ярко-красным гребнем, взглянул на отца Ираклида, и тут же выпрямился, расправил крылья и угрожающе заклекотал. Отец Ираклид метнулся назад в избу и захлопнул дверь. — Что с тобой? – Теперь Мирофа удивилась. Отец Ираклид подпирал дверь спиной, часто крестясь. Отдышавшись, выглянул снова. Петух исчез. Глава 6 Ночь в поповской избе прошла довольно спокойно – только Мирофа чуть слышно клекотала во сне, и клекот этот звучал довольно, словно она нашла целую россыпь вкусных зернышек. На заре отец Ираклид отворил дверь избы – огромный петух сидел на заборе и при виде его раскинул крылья, всем видом выражая готовность кинуться в бой. Издал угрожающий клекот, затряс красной бородой… — Да что там такое? – воскликнула Мирофа, видя, как муж стрелой влетел назад в избу. – Волки? — А вот выгляни! – предложил отец Ираклид и тут же подумал: не жену ли, вообразившую себя курицей, поджидает этот петух? Но, когда Мирофа опасливо выглянула с крыльца, никакого чудовища в птичьем облике там не было, только свой, обычный петух кричал в курятнике. Направляясь в церковь служить праздничную литургию, отец Ираклид тревожно озирался, и не зря: из-за крайней избы высунулась увенчанная красным гребнем огромная голова на рыжей шее, уставилась на него круглым черным глазом. Но показаться адская птица не посмела – вокруг были люди, с удивлением глядевшие, как батюшка крестит пустое место… После литургии отец Ираклид поспешил домой – идти было недалеко, поповские дворы прилегали к церкви, – закрылся, посадил жену перед собой и принялся вслух читать Псалтырь. — Внемли мне и услышь меня; я стенаю в горести моей, и смущаюсь от голоса врага, от притеснения нечестивого… Сердце мое трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня… – читал он, невольно оглядываясь на оконце, не торчит ли за ним петушиная голова, – страх и трепет нашел меня, и ужас объял меня…[47] На пустыре уже забили и разделали бычка, загрузили мясо в котлы, а он все читал. Уже привезли бочки с загодя сваренным пивом – тоже из собранных обществом припасов, – запели «Чарочка моя», дед Кондрат, облеченный должностью пивоноса, с повязанным наискось рушником, пустил по кругу большую медную ендову, она же – браты́ня. Начищенная и сияющая, как золотая, подражая солнцу, она шла посолонь: мужики стояли широким кругом, дед Кондрат нес братыню от одного к другому, а бабы, образовав свой круг снаружи мужского, плясали и пели «Чарочку». Кому чару пить, кому выпивать? Пить ли чару, выпивать ли чару Еще Дементию да Аверьянычу, Н здоровье, на здоровье, На здоровьицо! Праздник разгулялся, а батюшки все не было видно. Уже играли вовсю на дальнем конце рожки и свирель, девки принялись водить хороводы, затеяли игры, гоняясь друг за другом. Кому чару пить, кому выпивать? Пить ли чару, выпивать ли чару |