Онлайн книга «Обреченный венец»
|
— Была бы у нас Мамышиха… – с сожалением пробормотала Апракса. – Научила бы… — Ведьма, видать, его к себе приворожила, оттого он и тебя любить не может. А мы бы его назад к жене венчанной приворожили. Это не грех. — Но как же мы без Мамышихи? — У меня, знаешь, тоже нянька была, – заметила с колебанием Евланья. – Старая старуха, Текусея звали. Она померла, как меня только сговорили за Полюта идти. Хилая была уж совсем, а «сильных слов» знала много. Она и сказала мне: мол, коли будешь худо с мужем жить, не залюбит, я тебе слово дам, оно поможет. Мне не пригодилось, слава богу, хотя Полютка так еще чудил, бывало. Но коли у нас настоящая беда – надо испробовать. — И что это за слово? – с трепетом спросила Апракса. — Плохо помню, – вздохнула Евланья. – Лет-то прошло… двадцать или больше. Припомню получше, тогда скажу. * * * Остаток вечера Апракса с Евланьей полушепотом толковали о ворожбе. Дело это хоть и греховное, но обыкновенное: в каждой веси есть бабка-шептунья, к которой бегают с разными хворями, во всяком посаде сидит свой дед Фларь. Даже Вариса постепенно присоединилась и стала вспоминать, как заговаривают такие беды вронские бабенки. — Надо взять ветку березовую, под порог положить, где тот человек пройдет, а потом, как он через нее шагнет, убрать и спрятать в тайное место. И нашептать: мол, как сия ветка сохнет и вянет, так бы раб божий сохнул по рабе божьей такой-то… Хочешь, госпожа, ветку я тебе принесу. — Да как я ее подложу, где он пойдет? Челядь сразу заметит и уберет. — Платок надо взять или ширинку, – припомнила Евланья, – какой мужик утирался, в бане на печку положить и нашептать: как сия ширинка сохнет, так бы и раб божий такой-то сох по рабе божьей… — Будут баню прибирать – увидят и догадаются. – Апракса покачала головой. – Принесут мне: вот, госпожа, забыла! А еще того хуже не мне принесут, а бабке Феофании. Уж она-то сразу смекнет, грымза старая, к чему дело. Тогда уж все за верное будут знать, что я та ведьма и есть. Надо такое что-то, чтобы следов не осталось. — Кусок хлеба нашептать и ему подать. Как сядет обедать… — Он один не ест, с дружиной садится. – На это Варисе возразила Евланья. – Нашепчешь, а потом в госпожу нашу старикан Мякоша влюбится… Все три фыркнули от невеселого смеха. — Самое верное – на дым кричать, – сказала Евланья. – Это, мне Текусея говорила, всегда помогает. — Как это – на дым? — Да просто. Как станешь топить, – Евланья кивнула на печь, – да и говори в устье: дым-дымок, ветер-ветерок… Приказываю тебе… Говорю и приказываю… Подзабыла, но как-то там… – Она запнулась и добавила еще тише: – Про огненного змия. Чтоб его на помощь позвать. — О! – Апракса вытаращила глаза, вообразив столь грозного помощника. – Ну это уж… слишком страшно! — Зато действенно. У нас и дело не простое. Подзабыла я, да я припомню. — И печь еще не топят. Если затопим, подумают что… До Покрова надобно ждать. — Обождем. А я покуда припомню, как там было… Апракса не возразила: вернуть любовь Романа она была готова любой ценой. До Покрова оставалось всего несколько дней, но она надеялась, что удастся обойтись без ворожбы. Искать помощи надлежит у бога – Апракса помнила об этом и всякий день ходила в храм. И не одна, а вместе с Романом, – только это молодые супруги и делали вместе, и поход к обедне заодно с мужем стал для Апраксы главным событием каждого дня. По дороге через площадь и обратно они немного разговаривали о малозначащих вещах, и старушки крестили их с умиленными лицами, радуясь благочестию молодого князя и его супруги. Однако Апракса не могла не замечать других взглядов – не умиленных, а опасливых. Даже в храме плечеевские женщины, кроме одной Лексаны, старались не подходить к ней близко. |