Книга Обреченный венец, страница 157 – Елизавета Дворецкая

Испугавшись, что Роман застанет ее за этим розыском, Апракса закрыла ларь и села на лавку. Уже темнело, и она зажгла свечи на столе. Сперва снизу и со двора слышались шум и говор. Вот раздались голоса у крыльца, простучали копыта – это бояре, попрощавшись с князем, разъезжаются по домам. Сердце билось, Апракса уже и не помнила, какие слова собиралась сказать Роману. Но теперь, без лишних ушей, она добьется ответа!

В тереме все стихло. Апракса напряженно ловила слухом шаги – вот-вот они прозвучат, будут ближе, совсем близко… Тишина.

В горнице совсем стемнело, лишь свечи разгоняли мрак. Уже совсем тихо во всем тереме. В столовой палате, поди, никого нет, светильники потушены, челядь все прибрала и разошлась спать. Где же Роман? С кем?

Скрипнула дверь. Апракса вскочила. Сердце заходилось. И чуть не застонала от разочарования – в дверь просунулась светловолосая голова Богдальца.

— Госпожа, ты бы шла к себе, – с виноватым видом посоветовал он. – Здесь тебе не покойно… и девка твоя тебя ищет.

— Где князь? – Апракса держалась за горло, словно готовясь перехватить рыдание.

— Господин к брату пошел ночевать. Поди, спит уже…

Молча Апракса прошла мимо отрока. Все они знают: она не такова, чтобы гоняться за мужем, который прячется от нее у брата, словно от кикиморы злой. Там он в безопасности.

Назавтра Апракса с трудом заставила себя выйти из горницы. Казалось, последний холоп на княжьем дворе знает, как вчера она пыталась поймать собственного мужа в его же опочивальне, а он сбежал и оставил ее с носом. Будто она прокаженная какая или так провинилась, что он ею брезгует. Утром она усердно занималась хозяйством, но войти в столовую палату оказалось трудно, как если бы та горела. Роман уже сидел на своем месте во главе стола; Апракса молча поклонилась, он ответил тем же. Беглый взгляд показал, что смотреть ей в глаза ему хочется не больше. Остальные, может, и нет, но Роман точно знает, что жена подстерегала его в горнице – иначе не ушел бы к Всеволоду, в их старую отроческую опочивальню. Богдалец небось и донес, кто же еще… Верный слуга.

— Завтра в село поедем с тобой, в Георгиевское, – сказала ей Феофания. – Покажу тебе тамошний скот, огороды, пруды. Рядом монастырь – там меня моя келлийка дожидается, покойная, тихая. Скоро уже оставлю все труды земные, стану душу спасать да за вас молиться.

— Благо тебе будь, матушка, – кротко ответила Апракса. – Охотно съезжу с тобой.

— Что – со мной? – Феофания переменила тон с благостного на ворчливый. – Это все уже не мое, это твои заботы. Тебе отныне и за скотиной глядеть, и за людьми. Чтобы скотники скот не портили, хворобы вовремя лечили, огородники гряды не запускали. А то хозяйка не доглядит – скотина передохнет, молоко у коров пропадет, гусеница да черви весь овощ поедят, чем будешь мужа и двор кормить? Муж спросит за худой стол, что будешь отвечать?

Она смотрела так строго, будто по Апраксиному недосмотру все эти беды уже произошли.

— Я буду стараться за всем глядеть.

Апракса отвечала спокойно, опустив глаза. Она видела, что старуха хочет вывести ее из себя, заставить заплакать, а еще лучше – огрызаться, отвечать непочтительно. Напрасно старается. Держа себя в руках, Апракса знала, что тем самым одолевает старуху и заставляет ее раздражаться и гневаться саму. Сила христианина – в кротости, учил ее отец Ивлой. Никогда Апракса не ощущала себя таким сильным бойцом, как сейчас, когда без возмущения отражала ее щитом нападки вздорной старухи. Перед ее болью вздорность Феофания была так – щекотка.