Книга Разрушитель, страница 28 – Мария Токарева

Я не понимала. Я давала им покой, освобождение от боли и тягот. Почему же они так отчаянно цеплялись за то, что приносит им столько страданий? Что такого есть в их краткой, мимолетной жизни, что заставляет их так бояться моего прикосновения?

Однажды во мне возникло желание понять, что они чувствуют. И я воплотилась на Земле в образе девушки. Я родилась, росла как все. Память о моей истинной сути погрузилась в глубокий сон. Я была просто… человеком. Я научилась чувствовать, узнала вкус хлеба и сладость летнего дождя. А потом… я полюбила. Сильно, безрассудно, так, как, быть может, не дано смертным. Он был моим солнцем, моим воздухом. Мы жили в цветущем городе у подножия высокой горы. В Помпеях… И в тот год, в тот самый день, когда должно было свершиться наше счастье, небо почернело, и горы извергли огонь и пепел.

— Ты погибла…

— Моя человеческая форма, хрупкая и нежная, была погребена под слоем раскаленного пепла. В тот миг проснулась моя память. Я снова стала Смертью. Но я не могла уйти. Я видела его. Моего возлюбленного! Он стоял на коленях перед моим телом и проклинал эту жизнь, проклинал надежду, и его горе было таким всепоглощающим, что затмевало жар вулкана. Он отрекся от всего, что мы любили, и в своей бесконечной боли призвал того, кто питается отчаянием. Он стал слугой Лорда Отчаяния. Лорда Нираша.

— И с тех пор моим именем стало прозвище – Аид. Аид, Ворон Кошмарных Снов, – словно очнувшись от дремоты, говорит мужчина на втором троне. – Я забыл ее! Забыл свою любовь, но боль от памяти осталась. И однажды я взбунтовался против Лорда Нираша, увел за собой отряд Воронов. Но… проиграл, был растворен в Реке Отчаяния.

— А я ждала, – продолжает Смерть. – Ждала многие века, расколотая. Часть моей души так и осталась в мире живых. И в двадцать первом веке появилось мое воплощение в человеческом теле. Странная отрешенная девочка с глазами цвета остывшего пепла. Половина души. Все еще ждущая того, кого любила. Все еще несущая в себе ту самую давнюю любовь, что обрекла нас обоих на вечную разлуку.

— Но потом… Ты обрела целостность, любовь моя, Смерть. А я обрел свою память.

— Да, любовь моя, Сон, мы заняли законное место. Смерть и Сон – неделимое целое. Вот и вся сказка. В ней нет морали. Только факт: даже Смерть может любить. А ты, аномалия, готов ли полюбить хоть кого-то?

— Некого было, – бормочу я сквозь сон, и меня пронзает великая горечь этой страшной сказки.

— А если я раскрою тайну, если я скажу, что есть? Есть тот, кто отчаянно ищет тебя.

— Ты… лжешь, – сонно говорю я. Даже если кто-то и есть, то вряд ли я смогу уже проснуться. Смерть как будто дает мне испытание: если проснусь, то смогу встретиться с кем-то, кому на меня не наплевать. Но, похоже, я уже не проснусь.

— Смерть никогда не лжет.

Это последнее, что я слышу, прежде чем холод и тишина накрывают меня с головой.

— Демьян, очнись! – вдруг раздается грубый, рушащий любой лед голос, из-за чего белоглазая Смерть отлетает обратно на трон. – Демьян, немедленно проснись! Иначе ты умрешь!

18.3

Сумеречный Эльф ворвался в ледяное царство как раз в тот миг, когда снежный саван почти полностью поглотил Демьяна. Резким движением он рассеял морок, и юноша конвульсивно вдохнул, отскакивая прочь от Смерти.