Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 91 – Диана Курамшина

Дом наш в эти дни жил будто под прозрачным колпаком. Изнутри – всё по-прежнему: шаль тётушки на спинке стула, запах укропа с Фениной кухни, Матрёнкино шарканье по сеням, Бырдин с вечной своей кислой важностью и часами, которые всегда чуть отставали. Снаружи же – любопытные взгляды, неожиданно долгие поклоны, перешёптывание у ворот, соседские окна, слишком часто приоткрытые именно тогда, когда я проходила мимо.

После завещания Капитолины Петровны слухи не просто разошлись – взбесились.

Первые дни они ещё держались в пределах хоть какого-то приличия. Говорили, будто тётушка Ираида Степановна сумела разжалобить умирающую золовку, будто старая барыня, обессилев от смерти дочери, размякла сердцем, будто я, то есть Ольга Алексеевна, чем-то особенно ей приглянулась. Всё это было мерзко, но обыкновенно. Люди, когда слышат про деньги, всегда первым делом начинают искать или слабость, или обман.

Потом пошло хуже. Матрёнка приносила новости с рынка и вываливала их на Феню, не снимая платка и не ставя корзины на стол, будто боялась, что слухи разбегутся по кухне, если их не удерживать руками. Затем нам с тётушкой обо всём уже рассказывала сама кухарка.

— А нынче, матушка, уже такое мелют, что хоть святых выноси, – ворчала Феня, разрубая зелень так ожесточённо, будто это были шеи распространителей клеветы. – Одна дура в мясном ряду уверяла, будто барышня наша и есть незаконная дочь Ивана Матвеевича. Оттого-де и завещание. Мол, старая барыня при смерти совесть очистить захотели.

— Господи помилуй, – шептала Ираида Степановна, бледнея так, что у меня сжалось сердце.

— А другая, – добавляла Феня, с размаху бросая укроп в суп, – и того хлеще придумала: будто Ольга Алексеевна не умерли весной, потому что продали душу нечистому. И теперь, стало быть, он требует от них жертв. Две смерти уже взял, а дальше, дескать, больше будет.

На этом месте Матрёнка перекрестилась, украдкой взглянув на меня.

— Я ж не говорю, что это правда, – испуганно бормотала девка, когда я посмотрела на неё прищурившись. – Я только пересказываю, что в городе болтают.

— Вот именно, – холодно отвечала я. – И если когда-нибудь я действительно решу продать душу дьяволу, то начну, вероятно, с тех, кто повторяет всякую дрянь с таким удовольствием.

После этой фразы Матрёнка ойкнула, а Феня с одобрением фыркнула в её сторону.

Даже Бырдин однажды пришёл с лицом человека, которому стыдно быть в одном биологическом виде с частью местного населения. Доктор уселся в кресло, промокнул лоб платком – жара давила и на него – и мрачно процедил:

— Сударыня, я нынче узнал, что вы не только убийца, но и незаконнорождённая ведьма и, по уверению аптекаревой жены, умеете, вероятно, заговаривать кровь.

— Очень приятно, – откликнулась я. – Наконец-то мой круг обязанностей расширяется.

— Не шутите, – буркнул Бырдин. – Город сходит с ума.

— Город, Платон Аристархович, не сходит с ума. Город развлекается.

Доктор в ответ только тяжело вздохнул и, помолчав, добавил уже мягче:

— Всё ж таки берегитесь. Летняя жара дурно действует на головы, особенно если в них и прежде было небогато.

Бырдин был прав. И именно в такую жару, когда даже в тени не делалось легче, когда по утрам простыни казались уже тёплыми, а пыль на дороге к полудню поднималась белым мучным облаком, пристав Руднев приехал за мной.