Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 69 – Диана Курамшина

— А это?.. – Брови надворного советника чуть сошлись.

Руднев кашлянул. По-моему, только для того, чтобы не выругаться.

— Ольга Алексеевна Васильчикова, – произнёс пристав. – Учительница словесности. Та самая молодая особа, которая первой объявила, что Киснемская могла умереть не своей смертью.

Александр Карлович посмотрел на меня уже совсем иначе.

— Вот как… – В его голосе не было ни удивления, ни насмешки.

— Именно так. – Я спокойно выдержала взгляд.

— Любопытно… – Едва заметная складка появилась у него возле рта.

Несколько дней после приезда надворного советника я провела в состоянии, которое переносила хуже болезни, – мне пришлось сидеть на месте и ничего не делать. Вернее, внешне ничего не делать. В голове работа не прекращалась ни на минуту, что, пожалуй, только ухудшало положение.

Рязань тем временем бурлила. На улицах говорили не просто о внезапной смерти Евгении Ивановны Киснемской, а уже о её столичных связях, о том, как она выглядела за день до происшествия, что сказала той-то даме, кому улыбнулась, с кем не поздоровалась, о последнем вечере, почему решила устроить приём при умирающей матери, сколько было гостей, кто ушёл позже всех и не было ли на её лице в тот момент признаков обречённости.

Половина этих разговоров была вздором. Другая половина отличалась только тем, что рассказывали её значительно увереннее. Так что в доме Киснемских никого не принимали. Хотя тётушка дважды навещала Капитолину Петровну (видимо, на неё запрет не распространялся), но меня с собой не брала.

Официально же в доме теперь всем распоряжался надворный советник. Александр Карлович не запрещал мне там появляться напрямую – это было бы слишком грубо, – но дал понять тётушке, что присутствие моё поблизости он терпеть не станет, и лишь только приличия не позволят выкинуть меня за забор прилюдно. А вот городовыми стращал.

Так что мне остались окно, письменный стол и собственная голова. Я ходила из угла в угол, потом садилась, писала, перечёркивала, снова вставала. На столе копились листы с именами, стрелками, вопросами и предположениями, а я всякий раз заставляла себя возвращаться к началу и спрашивать: что я «знаю», а что только решила, потому что версия слишком удобно сложилась?

Первая гипотеза, самая лёгкая и соблазнительная, лежала на поверхности: чаще всего виноват близкий человек, и это – Татьяна. Обиделась на мать за то, что та когда-то вырвала её из привычной жизни, лишила любви и свободы. Отправила жить к бабке, как в тюрьму. Считала мать несправедливой судьёй и возненавидела её. Натянутый… но всё же – мотив, если считать девушку экзальтированной и склонной к психопатии шизофреничкой. Хм… скрывающейся под скромной и уравновешенной личиной провинциальной художницы.

М-да… Ну да ладно, версия как версия. Кроме того, Татьяна имела возможность войти ночью в комнату и принести яд, не вызывая ни у кого подозрения. Так что мотив и возможность в наличии.

К-хм… Слишком превосходно, и именно это мне и не нравилось. Если сейчас решить, что Татьяна виновна только потому, что у неё есть старая обида и доступ в комнату матери, чем я буду лучше Барсова с его сердечным припадком? Он тоже увидел первую удобную версию и так в неё влюбился, что всё остальное стало помехой.