Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 42 – Диана Курамшина

Последнюю фразу она произнесла с такой мягкой самоиронией, что я невольно улыбнулась.

— А потом?

— Потом он умер. Внезапно. И довольно молодым. – Тётушка вздохнула, разглаживая складку на юбке. – Капитолина Петровна сначала перебралась в Петербург, потом сюда. Думали, ненадолго, а она так и осталась.

— Богата?

Тётушка посмотрела на меня с лёгким, почти материнским упрёком, слегка нахмурив брови.

— Нехорошо… так прямо…

— Это самый логичный вопрос, который можно задать о… почти родственниках, – пожала я плечами.

— Вот за такие речи ты, душа моя, и казалась некоторым слишком уж... эмансипированной, – покачала головой Ираида Степановна.

Я кашлянула, чтобы скрыть реакцию. Слово было опасное, хотя произнесено с улыбкой.

— Так всё-таки?

— Состоятельны, – признала она. – Очень. Во всяком случае, прежде были. Дом у них большой, на другом конце города. Прислуги немало. Сбережения, должно быть, тоже есть. Хотя кто теперь знает, что там осталось после стольких лет.

Состоятельная, пожилая, больная вдова бывшего дипломата... чудесно…

— И кто у неё есть, кроме вас?

— Дочь Евгения. Но она по большей части за границей живёт. Поёт.

— Поёт? – Я подняла голову.

— На сцене. Оперная певица. В своё время от этого было много шуму. И не только от этого, – сухо добавила тётушка. – Евгения Ивановна – женщина яркая, но жить рядом с нею, полагаю, нелегко. Капитолина Петровна немало от неё натерпелась.

— А муж? Дети?

— Мужа, кажется, нет. Или есть где-нибудь, но так, что никто не может толком сказать где. У Евгении также имеется дочь, Татьяна. Уже взрослая барышня. Весьма странная.

Слово «странная» в устах Ираиды Степановны имело оттенок серьёзного обвинения.

— И в чём же выражается её… странность?

— Рисует, – сдержанно сказала тётушка. – Носит какие-то невозможные шляпы. Мало с кем считается. Любит запираться у себя. Мнит себя художницей.

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться.

— И это страшное преступление?

— Не преступление. Но привычки у неё не для хорошего дома. Да и характер… – Ираида Степановна поджала губы. – Впрочем, я её давно не видела. Быть может, остепенилась.

Почему-то именно в это верилось меньше всего.

Встала, подошла к окну и посмотрела на улицу. Май был уже не только в воздухе, но и в звуках. Где-то близко, за соседским забором, пели девчонки, перебивая друг друга и фальшивя с тем вдохновением, на которое способны только дети и… плохо воспитанные взрослые. По грязной дороге проехала телега с бочкой, и колёса чавкали слякотью.

— Когда идти? – Я повернулась к тётушке.

На её лице мгновенно проступило облегчение.

— Завтра, если погода не испортится. После обеда. Ты не устанешь?

— Устану. Но это ещё не повод не пойти.

— Тут далеко.

— Тем лучше. Я увижу город.

— Увидишь ты не город, а грязь, – поправила тётушка. – Впрочем, и её полезно увидеть.

Она сказала это со своим обычным спокойствием, и всё же я уловила кое-что другое: ей очень не хотелось идти туда одной. Значит, семейная история Киснемских была куда темнее, чем казалась с первого взгляда.

Следующий день выдался именно таким, каким и должен быть хороший майский день в губернском городе: солнце грело уже всерьёз, зато в тени всё ещё держалась прохлада, и там хотелось задержаться на лишнюю минуту.

Феня с самого утра ходила по дому и причитала так, будто мы собирались не на визит к больной родственнице, а в военный поход.