Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 45 – Диана Курамшина

— Господи Иисусе, – выдохнула она. – Ольга Алексеевна? Дак ведь вы же… – Она запнулась.

Я прекрасно понимала её. «Дак ведь вы же были мертвы» – плохой способ приветствовать человека в приличном доме.

Тётушка с достоинством сказала:

— Как видите, жива. Доложите Капитолине Петровне, что Ираида Степановна приехала с племянницей.

Женщина торопливо отступила.

— Проходите, матушка, проходите. Барыня вас ждёт. С утра всё спрашивает, когда приедете.

Мы вошли в дом. В передней оказалось прохладнее, чем на улице. Весеннее тепло сюда ещё не добралось; толстые стены хранили зимний холод, и от каменного пола тянуло сыростью.

На вешалке висели несколько женских плащей и шалей. Рядом стояла мужская трость с серебряным набалдашником, которую я отметила автоматически, хотя в доме, по словам тётушки, мужчины давно не было. Значит, либо память о покойном, либо прибыл гость.

У стены стояла высокая подставка для зонтов, рядом – дорожный сундук с иностранными наклейками, уже обтёртыми, но всё ещё читаемыми. Уже в передней ты сталкивался с прежней жизнью хозяев, которая когда-то была куда насыщеннее, чем может быть в провинции.

Я сняла перчатки и почувствовала, как сердце вдруг забилось сильнее. Но не от страха. Это ощущение я слишком хорошо знала по прежней работе. Так бывало в секционной, на осмотре или в ту секунду, когда всё вокруг выглядело обыкновенно, но одна мелочь вдруг цепляла внимание, и внутри включалась настороженность.

Меня всегда настораживали старые дома, у которых слишком богатое… прошлое.

Просто старые, как раз-таки, не вызывают никакого интереса – с ними всё просто. Там скрипят половицы, полно пыли и чаще всего, всё насквозь пропахло нафталином. Ты сразу видишь, где треснула штукатурка и на каком кресле давно пора перетянуть обивку.

Прошлое – вещь куда более хитрая. История таких мест умеет делать вид, что её нет, а сама смотрит на тебя со стен портретами в рамах, лежит в столах, запертая на ключ, прячется в потёртых корешках книг, в выцветших лентах на письмах и в манере слуг отводить глаза, когда в доме произносят чьё-то имя.

Дом Киснемских был именно таким, и стоило нам переступить порог, как я ощутила это.

Служанка, открывшая нам дверь, заметила, что я слишком долго рассматриваю сундук, и тотчас поспешно произнесла:

— Не извольте удивляться, это Татьяны Анатольевны, она всё никак не прикажет наверх убрать.

Странно, внучка живёт здесь давно и, видимо, уже спокойно распоряжается в доме бабушки, но всё ещё держит свой сундук у двери.

— Барыня совсем плохи? – спросила Ираида Степановна тихо, словно стеснялась.

— То лучше, то совсем худо, – сжала губы служанка. – Ночью уж думали – не дотянут до утра. А к рассвету будто отпустило. Теперь лежат. Всё о вас спрашивали… – И, кивнув, повела дальше.

Мы прошли из передней в длинный зал, где пахло старой бумагой, воском и едва уловимо – лекарствами. Под ногами пружинил ковёр, на стенах висели потемневшие портреты в тяжёлых рамах, гравюры с видами городов, которые я прежде видела только на открытках в музейных киосках или в подписи к лекциям по истории. В одном месте я остановилась.

Белград. Надпись была на французском, но узнаваема. На гравюре тянулась река, белели здания, и всё это было в таком же добропорядочном, слегка идеализированном виде, в каком люди любят сохранять память о местах, где жили, может, не очень счастливо, но зато долго.