Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 40 – Диана Курамшина

Последнее особенно умиляло. Как будто мысли можно было закрыть, как это тело раньше, в подклеть.

Но тело Ольги, при всей моей к нему… неприязни, оказалось не капризным, а… добросовестным. Оно честно выздоравливало.

Сначала я перестала задыхаться при ходьбе. Потом перестала чувствовать, будто пол уплывает из-под ног, если пройду от спальни до столовой. Потом Бырдин, долго слушавший мне грудь и важно хмыкавший, разрешил «непродолжительные прогулки при ясной погоде». Произнёс он это тоном государя, дарующего подданной личную свободу, но я всё равно была готова его за это простить. Почти.

Весна тем временем перестала быть грязной мутью за окном и мало-помалу превратилась в приятное время года. Снег отступил под заборы и в тёмные углы дворов, где ещё долго лежал серыми корками, будто не желая признавать поражение. Земля раскисла, напиталась водой и лошадиным навозом, стены домов потемнели от сырости, и вся Рязань пахла теперь дымом, мокрым деревом и чем-то молодым, ещё не раскрывшимся, но уже нетерпеливым.

По утрам было прохладно, даже зябко, но к полудню воздух теплел и становился тем особенным… майским… когда человек вдруг замечает, что небо становится голубее, а жить теперь куда приятнее.

Я сидела у окна в гостиной, когда Ираида Степановна впервые заговорила о предстоящем визите. В руках у меня была газета недельной давности, уже затёртая на сгибах. Я раз за разом перечитывала заметку о выпуске женщин-врачей. За последние дни я успела выучить её почти наизусть. Сам факт, что женщины получили доступ к медицинскому образованию, пусть со скрипом, через сопротивление и наверняка под нескончаемый мужской ропот, действовал на меня лучше любых укрепляющих средств. Если такое уже возможно, значит, я не обязана до конца жизни изображать учительницу словесности, которая смотрит на собственные тетради как на донесения неприятельского шифровальщика.

Ираида Степановна вошла почти неслышно, но я всё равно поняла, кто это, ещё до того, как подняла голову. За это время я уже хорошо научилась различать домашних по звукам: тяжеловатую поступь Фени, торопливое шуршание Матрёнки, осторожный кашель Бырдина перед дверью и тётушкину походку – лёгкую, с едва слышным шелестом юбки, словно человек всю жизнь старался быть незаметным.

На этот раз в руках Ираида Степановна держала сложенную шаль, а на лице появилось уже знакомое выражение: ей нужно было о чём-то попросить, и она заранее предвидела мою реакцию.

— Ты не занята, душа моя? – спросила она.

— Смотря для кого. – Я опустила газету.

— Для меня. – Брови Ираиды Степановны чуть поднялись.

— Тогда нет.

Тётушка села напротив, расправила шаль на коленях и некоторое время разглаживала ладонью почти исчезнувший узор по краю. Я невольно задержала на нём взгляд. Вообще весь дом Ираиды Степановны был таким же. Не бедным в прямом смысле, не жалким – просто старым, долго служившим и тщательно удерживаемым от окончательного распада. Шали донашивали, платьям давали вторую и третью жизнь, фарфор берегли, а надтреснутую сахарницу не выбрасывали, потому что трещина не означала конец функционирования.

— Мне нужно будет съездить… то есть сходить… – начала она и тут же поправилась, как человек, давно знающий разницу между тем, что хочется, и тем, на что есть деньги. – На другой конец города.