Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 44 – Диана Курамшина

— Я вам говорю, к лету всё и кончится, – убеждал один, высокий, рыжеватый, с лицом человека, никогда не видавшего ничего опаснее собственного счёта у портного. – Наши перейдут Дунай, и турок побежит.

— Турок, батюшка, может, сначала и бежит, но потом как укусит, – мрачно отвечал второй. – Там вам не губернское правление, шапками не закидаешь.

Я невольно прислушалась. С тех пор как государь подписал Высочайший манифест, почти только о войне и говорили. Она пока не добралась сюда солдатскими эшелонами, похоронными письмами и госпиталями, однако уже проникла в разговоры. О ней спорили на улице, рассуждали за обедом, собирали пожертвования, вспоминали Болгарию, Дунай, славянских братьев. Вообще, война основательно вошла в жизнь обывателей.

— Страшно? – вдруг спросила тётушка, словно почувствовав, о чём я думаю.

— Война?

— И она тоже.

Я посмотрела на неё.

— Всё страшно, если достаточно долго о нём думать.

— Это у тебя после болезни такая… философия?

— Нет. Это у меня после смерти.

— Ольга! – Она всплеснула руками.

— Простите, тётушка, не удержалась.

Она покачала головой, но больше не упрекнула. Кажется, с некоторых пор смирилась с тем, что после горячки у племянницы в голове не только пробелы, но и новые, не всегда удобные мысли.

Когда мы наконец добрались до дома Киснемских, я сразу поняла, зачем Ираида Степановна перед выходом заставила меня сменить перчатки и достала из комода лучшее из моих платьев.

Это был не просто богатый дом, а внушительный особняк на Астраханской улице, который даже в запустении не хотел притворяться скромными. Большой, двухэтажный, каменный, с широким крыльцом, портиком, высокими окнами и тёмной крышей, блестевшей после недавнего дождя. Правда, на фасаде уже явно проглядывались годы: кое-где потемнела штукатурка, облезла краска, но именно это придавало зданию особый колорит. Он словно говорил: да, лучшие мои времена, может быть, позади, но я всё ещё помню, что такое настоящие деньги.

Во дворе стояла коляска – не новая, но ладная. Чуть дальше виднелся каретный сарай. У самого крыльца дремала крупная рыжая собака с умными, недоверчивыми глазами. Из приоткрытого окна второго этажа донеслось что-то похожее на звон посуды, а следом – женский голос, резкий, раздражённый, явно не принадлежащий прислуге, судя по тому, как уверенно он отдавал команды.

Собака, лениво подняла голову, но решив, что мы недостаточно важны для лая, отвернулась.

Здесь даже пахло иначе. Сырым камнем, влажной землёй, лошадьми – это всё было знакомо. Но поверх обычных запахов витало что-то ещё: тонкие духи, табак хорошего качества, слабая цитрусовая нота, будто вещи, привезённые из разных стран, успели пропитать дом своим ароматом. В общем, дом Киснемских пах не Рязанью. Или, по крайней мере, не только ею.

— Ну, идём, – тихо выдохнула Ираида Степановна.

Я посмотрела на неё. Пальцы тётушки сильнее обычного стиснули ручку корзинки.

— Вы боитесь?

Она уже занесла ногу на ступеньку, но остановилась.

— Нет, – ответила тётушка. – Я просто давно не была здесь.

Я ничего не сказала. У тётушки имелся особый способ отрицать неприятное: произносить фразу совершенно спокойно, после чего становилось ясно, что за ней скрывается что-то весьма серьёзное.

Дверь нам открыли не сразу. Сначала внутри послышались торопливые шаги, затем кто-то отодвинул засов, створка распахнулась, и на пороге появилась женщина лет пятидесяти в тёмном платье. Лицо у неё было измотанное: сероватая кожа, тени под глазами, складка между бровей. Так выглядят люди, которые давно спят урывками и уже начали сердиться не на окружающих, а просто на весь мир. Она скользнула взглядом по тётушке, потом по мне – и выражение её лица мгновенно изменилось.