Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 39 – Диана Курамшина

Бырдин неожиданно перестал спорить. Подошёл к окну, отвёл край занавески и некоторое время смотрел на улицу.

— В Петербурге теперь это возможно, – произнёс он наконец, уже без прежней насмешки. – Трудно. Особенно без денег. Но утверждать, что невозможно, не стану. После первого выпуска, надо полагать, дело не закроют.

Ираида Степановна осторожно вмешалась:

— А если не медицина? Может быть, химия или что-нибудь другое учёное? Всё же Ольга гимназию окончила, языки знает… может, нашлось бы занятие поспокойнее.

Я посмотрела на неё. Она не пыталась уничтожить мою идею. Просто искала путь, на котором я, по её мнению, с меньшей вероятностью сверну шею. Уже немало.

— Я рассмотрю всё, что возможно, – проговорила я после паузы. – Но медицину пока отбрасывать не хочу.

Бырдин медленно повернулся от окна. В его лице появилось странное выражение – как будто перед ним обнаружился необычный клинический случай, который одновременно раздражает и ужасно хочется изучить.

— Вы, сударыня, либо чрезвычайно упрямы, либо очень… несчастны.

— Одно другому разве мешает?

Доктор несколько секунд молчал, потом вздохнул.

— Нет. В вашем случае, пожалуй, даже помогает. Возможно, из вас и правда выйдет толк.

После его ухода мы с Ираидой Степановной долго не разговаривали. На столе осталась раскрытая газета, возле неё остывал недопитый чай, а из кухни доносился сердитый голос Фёклы, которая теперь воевала уже с самоваром и обвиняла его примерно в тех же моральных недостатках, которые утром приписывала Матрёне.

За окном медленно темнело. Весенний рязанский вечер не наступал сразу: сначала серый день становился синеватым, потом крыши и заборы наливались свинцом, мокрая улица переставала блестеть, и только окна одно за другим загорались тёплым жёлтым светом.

Я смотрела на газетную заметку, не в силах отвести взгляд, – всего несколько строчек, затерявшихся среди сводок о войне, списков пожертвований, императорских распоряжений и скучных губернских известий. А для меня в этих нескольких строках неожиданно, почти невероятно поместилось целое будущее.

— Ты ведь теперь не отступишься? – тихо, почти шёпотом произнесла Ираида Степановна.

Я подняла взгляд от газеты. Тётушка сидела напротив, сложив руки поверх тёмной юбки, – спокойно, слишком спокойно для человека, только что заглянувшего в чужие, непонятные мечты. В её лице не было ни одобрения, ни прежнего испуга, который я так привыкла в ней видеть последние дни. Осталась только усталость да очень ясное, почти обречённое понимание того, с кем ей теперь придётся иметь дело всю оставшуюся жизнь.

Я накрыла ладонью край газеты, будто оберегая эти несколько строк от сквозняка.

— Нет, тётушка, – сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я сама ожидала. – Похоже, уже нет.

К началу мая я освоила одно полезное умение: перестала показывать окружающим, как сильно меня бесит собственная беспомощность. Такое, наверное, быстро вырабатывается у человека, который слишком долго зависит от чужих рук, чужих решений и чужой доброй воли. В прежней жизни мне приходилось считаться разве что с графиком лаборатории, начальством, чужой глупостью и редкими приступами материнского беспокойства. Здесь список оказался куда длиннее: погода, слабость нового тела, тётушкины страхи и Платон Аристархович с его бесконечным «не торопиться», «не утомляться», «вечером не читать», «о службе пока не думать».