Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 21 – Диана Курамшина

Я лежала на спине, глядя в потолок, и уже не знаю по какому разу перебирала то немногое, что уже знала о себе – нет, не о себе, об Ольге. Словно вчитываясь в анкетные данные.

Ольга Алексеевна Васильчикова. Двадцать четыре года. Дочь Алексея Степановича Васильчикова, тобольского чиновника. Выпускница Мариинской женской гимназии города Санкт-Петербурга. Учительница русского языка и словесности в рязанской женской гимназии. Мать умерла шесть лет назад. Живёт с тёткой, Ираидой Степановной, сестрой отца. Денег мало. Болела тяжело, с горячкой, почти умерла, была признана мёртвой и отнесена в подклеть.

Вот этот последний пункт мне нравился больше всего. Он придавал моей новоиспечённой биографии тот самый готический душок, который я всегда терпеть не могла – ни в романах, ни, тем более, в жизни.

Я подняла руку. Маленькая, бледная, с длинными пальцами. Уже немного окрепшая, но всё ещё слишком тонкая. На подушке рассыпались русые волосы, непривычно тяжёлые.

Человеку вообще трудно жить без тела, которое он знает наизусть. Мы редко об этом думаем, пока тело не подводит нас или… не исчезает. Моё прежнее знало, как держать скальпель, как надевать перчатки на ходу, как красить губы не глядя в зеркало, как не спать тридцать часов и всё ещё оставаться работоспособным. Это тело ничего подобного не знало. Оно было молодое, слабое после болезни, с быстро устающими руками, с другой походкой и даже с другой температурой кожи. Я до сих пор вздрагивала, когда подносила ладонь к лицу и чувствовала не свои черты.

В дверь тихо постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла Ираида Степановна. Она принесла на подносе чай, кусочек подсушенного хлеба и маленькую миску с овсяной кашей, сваренной жидко, почти как для ребёнка… или старика. Тётушка вновь была одета в тёмное домашнее платье, на плечах – шерстяная шаль. Кажется, из одежды у неё имелось только тёмное.

Сегодня лицо её выглядело лучше, чем в первые дни, но усталость всё равно лежала на нём прозрачной серой вуалью. Эти несколько недель едва не убили не только племянницу.

— Проснулась? – спросила она шёпотом, хотя во всём доме давно уже никто не спал.

— Да, тётушка.

Я уже научилась произносить это слово без внутренней запинки. Не потому, что привыкла, а потому, что выживание быстро обучает.

Она поставила поднос на столик и подошла поправить занавеску, словно ей был жизненно необходим именно такой порядок движения: сначала завтрак, потом свет, потом взгляд на больную.

— Ночью кашля не было, – сказала она скорее себе, чем мне. – И лоб нынче прохладный. Это уже лучше. Сегодня, бог даст, доктор тоже так скажет.

Доктор Бырдин, Платон Аристархович, с некоторых пор сделался почти постоянным посетителем. Приходил он то утром, то к полудню, важно усаживался, шумно дышал, щупал мне лоб и пульс, мрачно слушал грудную клетку и каждый раз вид имел одновременно виноватый и обиженный. Как человек, которого жизнь выставила на посмешище, а он с этим не согласен.

В первый же день, когда я почти постоянно бодрствовала, поняла почему.

Фёкла, думая, что я сплю, не очень тихим, но чрезвычайно выразительным тоном выговаривала на кухне Матрёнке:

— А я тебе что говорила? Рано, рано барышню в подклеть-то! А он – сердечко, говорит, не чую, дыханья, говорит, нет. Платон Аристархович, поди ж ты. Чуть живого человека не схоронили. Слава господу, что хоть отпеть не успели.