Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 24 – Диана Курамшина

Я не знала французского настолько, чтобы преподавать его хотя бы коту, не говоря уже о барышнях из гимназии. Латынь помнила разве что медицинскую, и то в совершенно не том объёме. Греческий для меня существовал в виде терминов на банках с анатомическими препаратами и древнегреческих корней, которыми развлекались филологи.

Меня прошиб холодный пот.

Гимназия… Ученицы… Уроки… Попечительский совет. Если меня выпустят отсюда, и я попробую просто вернуться в класс, это будет не работа – казнь с элементами фарса.

— Оленька? – окликнули меня из-за спины.

Я дёрнулась так резко, что тетрадь скользнула по пальцам и едва не упала на пол. Пришлось вцепиться в неё обеими руками. В дверях стояла Ираида Степановна.

— Да что с тобой? – тётушка шагнула в комнату, придерживая ладонью край шали.

— Ничего… – я слишком поспешно отвела взгляд и потёрла висок, где уже неприятно пульсировало. – Просто голова опять разболелась.

Ираида Степановна подошла ближе, заглянула мне через плечо и, увидев раскрытую тетрадь, устало выдохнула.

— Ну вот, – пробормотала она, качнув головой. – Так и знала. Рано тебе ещё за это приниматься, Оленька. Совсем рано.

Тётушка протянула руку к тетради, но я невольно накрыла ту ладонью.

— Подождите...

— Ольга… – в её голосе уже слышалось предупреждение, однако я только крепче прижала пальцы к бумаге.

— Пожалуйста, тётушка. Мне нужно разобраться.

— В чём разобраться? – Ираида Степановна замерла и внимательно всмотрелась в моё лицо.

Я медленно закрыла тетрадь. Сил действительно оставалось немного: спину ломило, в висках стучало, колени даже сидя казались ватными, но отступать сейчас не хотелось. Страх по-прежнему порою пробивался, холодный и липкий, зато сильнее поднималось куда более привычное чувство – упрямое раздражение на задачу, которая никак не желала складываться.

— Я читаю и понимаю каждое слово, но общий смысл будто расплывается, – призналась я, проводя пальцем по краю тетради. – Всё вроде знакомое… и одновременно совсем чужое. И вот это уже… пугает.

Лицо Ираиды Степановны сразу смягчилось. Она осторожно коснулась моего плеча, и от тёплой ладони стало почему-то ещё тяжелее.

— Бедная ты моя…

— Нет, вы послушайте, – я подняла голову. – Если у меня в памяти такая каша, то что будет дальше? Как я вообще вернусь в гимназию?

Тётушка не ответила сразу. Только губы у неё чуть сжались, а пальцы, лежавшие у меня на плече, исчезли. Похоже, этот вопрос давно ждал своего часа и нравился Ираиде Степановне ничуть не больше, чем мне. Она подошла к кровати, осторожно села на край и сложила руки на коленях, разглаживая большим пальцем складку тёмного платья.

— Никак не пойдёшь. Пока не оправишься.

— А если не оправлюсь ещё долго?

— Значит, будем просить отсрочку.

— А жалованье? – я всё-таки задала столь животрепещущий вопрос.

Тётушка не ответила сразу. Она отвела глаза, поправила складку платья на коленях, и этой короткой заминки хватило лучше любых объяснений.

— За то время, что не работаешь, не платят, – наконец произнесла Ираида Степановна, чуть тише прежнего. – Ты ведь сама знаешь, Оленька.

Ольга, несомненно, знала. Я же только предполагала, что привычного мне больничного здесь ждать неоткуда, и всё-таки где-то внутри теплилась слабая надежда: вдруг гимназия войдёт в положение, вдруг существуют какие-то выплаты, помощь, хотя бы поблажка. Надежда прожила недолго.