Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 22 – Диана Курамшина

На что Матрёнка, как всякий человек, однажды увидевший мертвеца, который внезапно восстал, отвечала ещё тише и испуганнее:

— Да нешто я виновата? Мне велено было позвать мужиков-то…

И дальше следовал обмен шёпотом и вздохами, после которого я сделала два вывода: во-первых, Бырдин действительно посчитал Ольгу мёртвой; во-вторых, теперь он, вероятно, намерен искупить это рвением и бесплатными визитами до самой Троицы.

— Я могу сесть сама, – сказала я, когда Ираида Степановна придвинула подушки.

— Только не резко.

Она всегда говорила это одним и тем же тоном – будто тело сие было не взрослым, а горячечным ребёнком, способным рассыпаться от одного лишнего движения.

Села, голова уже не кружилась так страшно, как в первые дни, но слабость оставалась. Тело не обманывало: Ольга болела долго и тяжело. Иногда мне казалось, что остатки этой болезни до сих пор живут во мне – где-то в мышцах, в дыхании – и не подозревают, что хозяйка у этого тела сменилась.

Я взяла ложку. Каша была пресной, чуть подгоревшей снизу, но горячей. Каждый раз, когда я ела здесь что-нибудь – бульон, кашу, чёрный хлеб с маслом, – меня почему-то особенно сильно прошибало ощущение реальности происходящего. Галлюцинация могла придумать тряпку на лице, подклеть, чужое тело, служанку с корытцем. Но она не стала бы так добросовестно варить овсянку, которую чуть-чуть не довели до ума, но умудрились прижарить.

Ираида Степановна села к окну с шитьём. Она шила много. Чинила, подрубала, укрепляла, перешивала. Мне уже довольно скоро стало ясно, что в этом доме ничего не выбрасывают просто потому, что оно состарилось. Здесь вещи живут до последнего. Почти как люди.

— Тётушка, – спросила после нескольких ложек, – а… у меня есть книги? Тетради? Что-нибудь из гимназии?

Она подняла голову.

— Разумеется, есть. И книги, и конспекты, и проверочные тетради. Ты же сама велела сложить их у себя в столе ещё перед Масленицей, когда начала на учениц сердиться. Говорила, что от их ошибок у тебя руки опускаются.

Прекрасно. Значит, характер у настоящей Ольги был. Уже приятно.

— Мне хотелось бы потом… посмотреть.

Ираида Степановна отложила шитьё.

— Не рано ли? Платон Аристархович сказал не утруждать голову.

— Я не собираюсь читать до ночи. Просто… увидеть… свои вещи. Мне от этого спокойнее.

Это была чистая правда. Мне необходимо было добраться до Ольгиной жизни – через книги, записи, письма, бумаги, любые следы личности. Не от любопытства уже. От отчаянной необходимости понять, кто она была и насколько заметно я от неё отличаюсь.

Тётушка поколебалась.

— После завтрака. Только недолго. И сидя. И, если почувствуешь слабость, сразу ляжешь.

— Да, – рьяно пообещала я.

Она вздохнула, как человек, заранее знающий, что пациентка будет обещать много, а исполнять...

Чуть позже, когда миска опустела, Матрёнка принесла тёплую воду для умывания – и так старательно отводила глаза, лишь бы не встретиться со мной взглядом, что мне стало даже немного обидно. Видно, в её картине мира я всё ещё оставалась существом сомнительным: снаружи барышня как барышня, а что там внутри – поди знай. И, по правде говоря, она не так уж далеко ушла от истины.

— Матрёна, – тихо позвала я, пока она возилась с полотенцем.

Девушка вздрогнула так, будто её окликнули из преисподней.