Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 23 – Диана Курамшина

— Что прикажете, барышня? – прочищала она.

— Не дрожи... Я не кусаюсь… – Это вырвалось само, и она уставилась на меня с таким испугом, что пришлось смягчить голос. – Мне нужен будет ключ от письменного стола.

— Так он… это… в верхнем ящике, – пробормотала девушка. – Вы завсегда там держали.

— Спасибо, – произнесла с улыбкой. Надеюсь, она не напоминала оскал.

Её взгляд метнулся к тётушке, потом ко мне. В глазах мелькнуло нечто вроде изумлённого облегчения: барышня спросила о привычной вещи, значит, не совсем уж… с того света.

Когда мне наконец разрешили встать с постели, выяснилось, что даже расстояние от кровати до окна – это маленькая военная операция. Ноги вроде бы слушались, но после нескольких шагов начинали дрожать, и приходилось делать вид, будто я просто решила полюбоваться видом. Ираида Степановна закутала меня в тёплый капот – именно так она называла этот длинный домашний халат, – и в нём я чувствовала себя актрисой, которую без репетиции выпустили на сцену в чужом костюме. Даже мягкие туфли не давали забыть, что тело теперь другое: ступни у Ольги были меньше моих, шаг короче, да и двигалась она, совсем не так, как привыкла я.

Я остановилась у стола. Он стоял возле окна, не новый, но добротный, с выдвижными ящиками и потемневшей столешницей. На краю лежала стопка книг, перевязанная лентой. Чернильница, песочница, несколько перьев, аккуратная подставка для писем. Всё разложено по порядку.

Ключ и правда нашёлся в верхнем ящике. Я вставила его в замочную скважину, повернула – и испытала чувство, которое, наверное, испытывает следователь, вскрывая чужой личный шкафчик… без ордера. Только в моём случае санкцией служило то обстоятельство, что шкафчик принадлежал телу, в котором теперь жила… я.

В верхнем ящике лежали тетради, аккуратные связки, перевязанные тесёмкой. Одни тонкие, другие потолще. На нескольких сверху были надписи мелким, чётким почерком: «III классъ. Сочиненія», «V классъ. Диктанты», «Собственныя замѣтки». На одной – просто «Черновики».

Я взяла первую попавшуюся. Почерк у Ольги был красивый. Не нарочитый, а именно ясный. Буквы шли ровно, с тем старомодным достоинством, которое дети двадцать первого века обычно приобретают только на уроках каллиграфии… за деньги.

Открыла тетрадь посередине и сразу уткнулась в обилие ятей (ѣ), ижеи (i) и фит (ѳ)… который сейчас употребляли вместо привычного нам ферта (ф). И постоянных твёрдых знаков в концах слов. Дореволюционную орфографию я, конечно, смогла бы читать – не за печкой же выросла, пойму по смыслу, – но читать одно, а писать и тем более преподавать – совсем другое.

В чужих ученических диктантах красным карандашом были выведены исправления. Где-то подчёркнута ошибка, где-то на полях короткое: «небрежно», «повторить правило». Всё это принадлежало человеку, для которого такая орфография была естественной, как дыхание.

В другой тетради оказались конспекты по литературе, в третьей – планы уроков. И чем дальше я листала, тем сильнее мне хотелось сесть обратно на кровать и закрыть лицо руками. Потому что я не просто была другой женщиной. Я была другой женщиной в профессии, которой не владела.

Настоящая Ольга писала так, как люди, привыкшие к этому алфавиту с детства.

На полях встречались французские фразы – короткие, бытовые, видимо, цитаты или напоминания. В одной из книг я нашла карандашную запись на латыни, в другой – греческое слово, выведенное, правда, неуверенно, но всё же узнаваемо.