Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 177 – Диана Курамшина

— Ольга, душа моя, я тебя прошу... Не ходи ни завтра в участок, ни послезавтра, не бегай туда каждый день. Ты и так… – Голос её дрогнул, пальцы стиснули край салфетки. – Ты и так чуть не погибла. Потом Александр Карлович лежал здесь простреленный. Потом эти люди, полиция, сплетни… Я каждое утро просыпаюсь и сперва проверяю: ты в доме или уже куда-то убежала.

У меня сразу весь запал погас. Вот так всегда: можно спорить с Бретцелем, можно спорить с Рудневым. Даже с Бырдиным – если приготовиться. Но с тётушкиным дрожащим голосом спорить невозможно.

— Хорошо. – Я протянула руку и накрыла её пальцы, они оказались холодными.

— Хорошо? – Ираида Степановна вскинула глаза.

— Не пойду.

— Правда? – Она явно ожидала борьбы и теперь даже не сразу поверила.

— Правда.

— И Феню не пошлёшь?

— А при чём тут Феня? – Я медленно повернула голову, кухарка немедленно уставилась в чайник.

— При том, что я тебя знаю.

— Я могла всего лишь передать с ней пироги…

— Нет.

— Но мужчины же едят.

— В городе есть трактиры.

— Ихний трактирный пирог с моим сравнивать?! – возмущённо вскинулась кухарка.

— Феня! – Ираида Степановна повернула к ней голову.

— Молчу.

— Ничего не передавать.

— Слушаюсь, – сжала губы кухарка.

Я посмотрела на неё, Феня посмотрела на меня. В глазах кухарки ясно читалось: «Потом обсудим». Тётушка тоже это заметила.

— И тайком тоже.

— Да что вы, матушка, – Феня прижала ладонь к груди. – Я разве когда тайком? – Мы с Ираидой Степановной одновременно посмотрели на неё. – Ну… редко.

Так мне перекрыли единственный путь к государственным тайнам.

На следующий день я еле держалась. С утра помогла тётушке разобрать бельё, потом читала газету, потом попробовала заняться орфографией. Через полчаса буква «ять» начала вызывать у меня личную неприязнь. К полудню я знала наизусть трещину на штукатурке над окном, семь раз пересчитала книги на полке и один раз чуть не спросила у Матрёнки, не рассказывал ли ей двоюродный брат знакомого городового чего-нибудь про участок.

Вовремя остановилась. Это уже было дно.

Феня тоже страдала. На второй день кухарка испекла пирог с грибами, который обычно особенно любил Александр Карлович, поставила на стол, посмотрела на него и тяжело вздохнула.

— Чего вздыхаете?

— Грибов много положила.

— И?

— Ничего. Сами съедим.

Мы съели, не помогло.

На третий день пошёл дождь. Мелкий, тягучий, серый. Он шуршал по крыше, стекал по окнам, забивал двор грязью. Из дома вообще не хотелось выходить, но от этого становилось ещё хуже: раньше меня удерживал тётушкин запрет, теперь – сама погода, и я чувствовала себя человеком, которого заперли в тюрьме.

От Бретцеля – ни слова, от Карцова – тем более, Руднев не появлялся. Даже Бырдин куда-то пропал. Я начинала подозревать международный заговор, направленный лично против меня.

— У тебя лицо такое, будто тебя сослали, – заметила тётушка за завтраком.

— Почти.

— Три дня дома.

— Именно.

— Другие люди годами живут – и ничего.

— Страшная судьба.

Ираида Степановна спрятала улыбку в чашке. По крайней мере, ей стало заметно спокойнее. Ради этого стоило терпеть. После всего произошедшего я старалась лишний раз тётушку не тревожить. Слишком хорошо помнила её серое лицо после обыска, дрожащие руки после визита Татьяны. Пусть лучше мне будет скучно. От скуки, по крайней мере, пока никто не умирал.