Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 105 – Диана Курамшина

— Благодарю за утешение. – Я осторожно опустила пустую рюмку на столик.

Бретцель не ответил. Просто развернулся и вышел.

А на следующее утро у нашего дома поставили будку городового. Вполне добротную, деревянную, свежеструганную, с покатой крышей и маленьким оконцем, возле которой теперь по очереди дежурили мужчины с таким выражением лица, какое бывает у нижних чинов, внезапно приставленных к слишком мирной улице и потому считающих свою службу одновременно унизительной и важной. Ну… по словам начальства.

Рязань, разумеется, пришла в «восторг». Соседи, у которых совесть была чище доходов, обсуждали новшество как заботу властей о безопасности честных людей. Соседи, чьи деньги пахли не всегда безупречно, восприняли будку как личное оскорбление.

На нашей улице дома стояли вперемешку: один – ещё приличный, со ставнями и клумбой; другой – с покосившимся забором и курятником вместо сада; третий – такой бедный, что даже пыль на нём казалась унылой. А уж за углом, на соседней улице, и вовсе начиналось то пространство, где судьба давно махнула рукой на приличия и позволила людям жить как придётся. И теперь все они должны были проходить мимо будки, делая вид, будто не замечают городового.

Феня первое утро ходила от окна к окну с таким видом, будто ей подарили не охрану, а новую сплетню, причём самую дорогую.

— Гляди-ка, матушка, – ворчала кухарка, вытирая руки о передник и косясь на улицу. – Теперь все видят: у нас в доме важная персона живёт...

— Или преступница, – сухо отозвалась я, раскладывая на столе письма, которые Руднев вчера велел сложить отдельно для описи.

— Не к обеду буде помянуто. – Феня перекрестилась так быстро, что едва не задела локтем сахарницу.

Матрёнка, которой теперь волей-неволей велели меньше бегать по чужим дворам и больше сидеть дома при тётушке, воспринимала будку почти мистически. Девка поглядывала в окно с тем же ужасливым любопытством, с каким ребёнок смотрит на клетку с волком: страшно, но невозможно оторваться.

— А если к нему ночью кто подойдёт? – шёпотом допытывалась Матрёнка. – А если постучит? А если это тот самый, что по дому шарил?

— Тогда городовой его поймает, – отрезала Феня. – И нечего тебе про ночь языком чесать с самого утра.

Ираида Степановна на будку смотреть не могла вовсе. Само её существование – у собственного дома, на нашей улице, под соседскими окнами – означало не защиту, а клеймо. Тётушка ничего не говорила, но я видела, как всякий раз, когда из окна был заметен рукав дежурного или край фуражки, у Ираиды Степановны кривилось лицо. Словно наш скромный дом, ещё недавно просто бедный и тихий, теперь официально признали местом, где дело пахнет слишком дурно, чтобы обходиться без караула.

С тех пор как в доме тётушке сделалось дурно после обыска, Ираида Степановна уже не оставалась одна. Бырдин, разумеется, объявил это необходимостью. Тётушка – чрезмерной предосторожностью. Феня – личным оскорблением, потому что всякая новая «мера» немедленно оборачивалась для кухни новой работой. А Матрёнка просто жалобно вздыхала, понимая, что теперь всякое поручение вне дома будет означать для неё не прогулку, а утрату права на неё.

В тот день Феня собралась в лавку к бакалейщику сразу после полудня. Нужно было купить чай, сахар, свечи, мыло, крупу, да ещё забрать у лавочника два заказанных куска тонкого полотна. Прежде за такой надобностью послали бы Матрёнку. Но той надлежало остаться при тётушке.