Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 102 – Диана Курамшина

Ящики моего стола тоже были выдвинуты, книги сброшены. В старой картонной коробке, где лежали Ольгины учебные тетради, кто-то рылся с явной тщательностью.

У меня внутри неприятно похолодело.

— Тётушка, – сказала я уже тише, – вы не помните, не было ли в доме чего-нибудь… важного… ну, кроме денег?

— Что ж тут могло быть важного-то? – простонала Ираида Степановна. – Наши старые письма с мужем, бумаги покойного Николая Петровича, твои тетради?.. Господи, что за люди… Зачем же так всё разбрасывать-то?..

Фени дома не было, Матрёнки тоже. На такой случай даже крикнуть было не на кого.

В пустом, перевёрнутом доме это ощущалось особенно гадко.

— Мы дождёмся Феню, – решила я. – И я пойду за приставом.

— Нет! – выдохнула тётушка и вцепилась в мой рукав. – Не ходи одна.

— Тётушка, выбора нет.

— Нет, душа моя, нет… Я не вынесу, если ещё и ты… по тёмной улице…

— Ещё не темно, да и давно уже на улицах фонари стоят.

— Будет! Скоро темно будет! Не пущу!

Я посмотрела в окно. Свет и правда быстро уходил.

Ждать пришлось недолго. Феня вернулась быстро, запыхавшаяся, с узлом в руках. И нужно было видеть её лицо, когда она вошла в комнату. На нём сначала читалось недовольство беспорядком на кухне, потом недоумение, когда она оглядела гостиную, а потом такая ярость, что я почти залюбовалась.

— Это кто ж тут, прости Господи, хозяйничал? – процедила кухарка, опуская узел прямо на пол. – Да я ему…

— Потом, – оборвала я её. – Побудь с тётушкой. Я иду за приставом.

— Я с вами! – взвилась Феня.

— Нет! – рыкнула я. – Ты останешься здесь. И никого не впускать.

Феня открыла рот, чтобы поспорить, но тётушка вдруг тихо застонала, и кухарка тотчас забыла о попытках меня остановить.

— Воды, – выдохнула Ираида Степановна. – И, Феня… мои капли… мне что-то… нехорошо…

— Господи Иисусе, – всплеснула руками кухарка и бросилась к буфету.

Я не стала больше ждать. До участка дошла быстрее, чем следовало бы порядочной барышне, тем более в вечерней полутьме и после такого дня. Но ещё не успело совсем стемнеть. Белёсый июньский свет держался у крыш, окна начинали загораться, на углах ещё толпились люди, и потому опасности я не чувствовала – только беспокоило прерывистое дыхание.

В участке пахло всё тем же: пылью, казённой бумагой и неизбывной человеческой усталостью.

Руднева я там не увидела, зато натолкнулась на Бретцеля. Александр Карлович выходил из своего кабинета в ту самую минуту, когда я, пытаясь отдышаться, ввалилась в общий зал. Надворный советник был без сюртука, в жилете, с распущенным узлом галстука, и по одному этому можно было судить, насколько длинным и тяжёлым выдался у него день. В руке Александр Карлович держал пачку бумаг. Свет от лампы на стене падал сбоку и делал лицо надворного советника ещё суше, ещё резче, почти до злости. Увидев меня, Бретцель остановился.

— Вы? – негромко отметил надворный советник, и в этом коротком слове было столько холодного удивления, что мне почти захотелось извиниться.

— Я, – кивнула в ответ. – Мне нужен Руднев.

— В поздний час и с таким лицом… полагаю, не для светской беседы.

— Наш дом… обыскали… – выдохнула еле-еле.

Пальцы сжались в кулак так, что бумаги в его руке встопорщились. Что тут такого? Но я уже знала: у Александра Карловича это равносильно вспышке ярости.