Книга Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон, страница 17 – Майкл Скофилд

— «Господин Астен не принуждал меня следовать за ним», — прочитала я вслух. — Так будет достаточно?

— Для чего?

— Чтобы меня перестали искать как похищенную.

— Нет.

Я подняла глаза.

— Но это правда.

— Правда пригодится. Только Орсану уже известно, что вы ушли добровольно. Ему нужно, чтобы остальные думали иначе.

Он говорил без жесткости. От этого становилось еще тяжелее: я не могла рассердиться на его тон и не услышать смысла.

— Значит, для остальных и напишу.

— Тогда укажите, что требуете выслушать вас лично. Без меня. Без Орсана.

Этого я сама не придумала.

Я вписала требование, потом зачеркнула «позволить мне объяснить» и заменила на «принять мое заявление».

Жена смотрителя принесла бумагу и ушла, бережно придерживая скрипучую дверь. Торен спал за перегородкой. Перед этим он дважды просыпался от боли, ругался вполголоса и уверял, что вовсе не спит, а слушает.

Я написала еще два коротких текста.

Первый прекращал действие доверенности, которую я дала Валенту для управления текущими делами отцовского имущества. Я помнила дату. Помнила тяжелый подсвечник у локтя и как не могла заставить себя посмотреть на пустое отцовское кресло. Доверенность разрешала платить по счетам, получать деловую почту и вести расчеты с управляющим складов. Само имущество оставалось моим, но человек, распоряжавшийся деньгами и перепиской, очень быстро становился хозяином всего остального.

Второй текст расторгал помолвку.

Он оказался самым коротким.

Я три раза перечитала четыре строки. Ни объяснения, ни просьбы простить. Впервые за много лет мне не требовалось угадать, какое выражение лица появится у Валента, когда он это прочтет.

Требовалось всего лишь сделать так, чтобы он прочел.

— Можно отправить отсюда? — спросила я.

Смотритель покачал головой.

— Утром. Из Риана. Мой зять везет туда товар, он найдет вам место. Здесь пакет примет мальчишка, а на первой же станции его спросят, кто передал. Мальчишке шестнадцать. Не надо.

Я положила перо.

Еще вчера я могла бы обидеться на отказ. Сегодня подумала о шестнадцатилетнем мальчике, которому никто не должен был предлагать выбор между чужим письмом и собственными зубами.

— Конечно. Простите.

— Вы поешьте, — посоветовал смотритель. — А то у вас руки от пустого желудка дрожат сильнее, чем от страха.

Я посмотрела на тарелку. Суп успел остыть. На поверхности застыла тонкая пленка жира.

Рейнар придвинул мне хлеб.

Я съела его, хотя глотать было трудно.

Ночевала я на узкой кровати в комнате с запахом сушеных яблок. Чужое белье кололось через сорочку. Серое платье висело на спинке стула, грязное, с разорванным подолом; из-под него выглядывали мои сапожки, похожие на два маленьких кома речного ила.

За стеной ходил Рейнар.

Я различала его шаги, остановку у окна, скрип половиц. Потом все стихло. Наступила та глубокая деревенская тишина, в которой начинал слышаться собственный пульс.

В первой жизни после Старого перевоза я спала до полудня. Валент сказал, что лекарь дал успокоительное, потому что я слишком тяжело перенесла известие о гибели опасного человека. Я поверила даже тому, что смерть человека, которого сама выдала, могла быть для меня удобной причиной поспать.

Теперь Рейнар находился за стеной.

Живой.

Мне хотелось встать и убедиться еще раз. Посмотреть на него, услышать дыхание, поставить ладонь на теплую деревянную дверь. Вместо этого я лежала неподвижно и слушала. Он не должен был становиться лекарством от моего чувства вины.