Книга Плохиш и красотка, страница 103 – Фэя Моран

Маму.

Ее срывы, ее вранье, грязь и хаос. И злится на то, что от этого прошлого ему досталась я.

Я быстро понимаю главное правило: в доме нельзя занимать слишком много места.

Нельзя шуметь.

Нельзя спрашивать лишнего.

Нельзя плакать так, чтобы он видел.

Нельзя говорить о маме.

Нельзя запираться.

Нельзя спорить, если он уже решил, что ты неправа.

Если я молчу, он говорит, что я неблагодарная и смотрю на него с презрением. Если пытаюсь отвечать спокойно, обвиняет, что я умничаю. Если не выдерживаю и огрызаюсь, тогда уже говорит, что я точно такая же, как она.

Это его особенно любимое оружие.

Точно такая же, как она.

— Посмотри на себя.

— Вся в свою долбаную мать.

— Та же физиономия.

— Та же манера делать вид, что весь мир виноват.

— У тебя это, похоже, в крови.

Я делаю вид, что мне все равно. Очень быстро учишься делать вид, если иначе не выжить.

В школе я стараюсь быть тихой. Домой возвращаюсь с узлом под ребрами. По шагам в гостиной угадываю, в каком он настроении. По напряжению в плечах уже на пороге чувствую, будет ли вечер обычным или одним из тех, после которых хочется стереть себя из собственной кожи.

Иногда он наказывает меня молчанием на несколько дней. Иногда, наоборот, цепляется к каждой мелочи так, будто копил раздражение заранее. Иногда может внезапно стать почти нормальным — спросить, как прошел день, оставить деньги на обед, бросить короткое «спокойной ночи».

И именно после этого я начинаю чувствовать себя дрянью. О, и эти мысли…

Может, просто я трудная. Может, если буду осторожнее, тише, удобнее, то дома станет легче.

Но дома не становится легче. Я просто становлюсь меньше.

В один из дней пишу Нове письмо, что у меня все хорошо, как прежде, по-прежнему мечтая о той версии моей жизни, что будет жить в ее голове. А потом с трудом уговариваю папу отправить письмо в групповой дом.

К четырнадцати годам я уже знаю, как неслышно двигаться по дому.

Как открывать холодильник, чтобы дверца не щелкнула.

Как по одному выражению его лица понять, когда надо исчезнуть из комнаты.

Как спать вполглаза.

Как держать под матрасом немного налички.

Как прятать важные вещи в рюкзак так, чтобы можно было быстро уйти.

В какой-то момент я просто перестаю ждать, что он полюбит меня. Потом перестаю ждать, что хотя бы увидит во мне человека.

Мысли о побеге начинают приходить с того дня, когда я начинаю осознавать, что незаметно под него перестраиваюсь.

Ем быстрее, чтобы не мешать.

Дышу тише, чтобы не раздражать.

Говорю меньше, чтобы не дать повода.

Исчезаю заранее.

К пятнадцати я уже почти не чувствую себя человеком в этом доме. Скорее, чем-то временным. Чьей-то обязанностью. Ошибкой, которую никто не хотел исправлять, но все устали терпеть.

Иногда ночью я лежу и думаю о матери. И делаю это я с яростью на место нежности, которая была в начале. Еще с тоской.

С тем тупым, бессмысленным вопросом, который все равно не переставал возвращаться: зачем ты вообще меня родила, если собиралась бросить в это?

А потом злюсь уже на себя.

Потому что даже после всего часть меня по-прежнему хочет, чтобы однажды открылась дверь и кто-нибудь сказал: все, хватит, теперь ты в безопасности.

Но никто этого не говорит. И, думаю, не скажет.

В один из дней я возвращаюсь домой позже на двадцать минут, потому что после школы просто сидела на скамейке и не могла заставить себя идти домой.