Книга Плохиш и красотка, страница 101 – Фэя Моран

А может, мне просто стыдно говорить правду. Слишком много времени меня считали ничем. Мне хотелось иметь счастливую жизнь хотя бы в чужой голове.

Нова знает, кто из персонала нормальный, а кто любит власть больше, чем детей. Знает, в какой день дают терпимую еду, а в какой лучше заранее взять лишний батончик. Знает, как пережить вечернюю перекличку, не ввязаться в конфликт и не показывать, если тебе страшно.

А я все жду маму, но никому об этом не говорю.

Я жду, что она позвонит. Придет, потребует меня назад и заплачет перед кем-нибудь достаточно убедительно. Она прекрасно врет. Вдруг на этот раз это сработает не только на очередного мужика или дилера, а на весь мир разом. Вдруг она действительно ляжет в реабилитацию.

Вдруг впервые в жизни выберет меня.

Не помню на какой день, но Нове я все-таки решаюсь открыть тайну о состоянии мамы.

Однажды вечером, когда мы сидим в коридоре на полу и делим пачку печенья, она спрашивает:

— Ты веришь в том, что твоя мама сможет из этого выйти?

Я отвечаю:

— Она обещала, что завяжет.

Нова хмыкает, но без насмешки.

— Они все обещают.

И почему-то именно от этого ответа у меня в горле встал ком. Потому что она сказала правду. А я уже устала жить внутри чужих обещаний.

Проходит месяц.

Мне говорят, что мой отец объявился. Идут какие-то разговоры. И что он хочет встречи. Я делаю вид, что мне все равно. А на самом деле мне становится хуже.

Отец исчез так давно, что я уже не знаю, что злит сильнее — то, что он ушел, или то, что теперь решил вернуться, будто у него вообще есть на это право.

Но когда в один из дней сотрудница говорит: «Тиган, к тебе пришли,» я все равно думаю не о нем.

Я думаю о маме.

Это глупо и стыдно. Но надежда не спрашивает, хочешь ли ты ее испытывать. Она просто сидит у тебя внутри, и ты снова веришь во всякий бред.

Меня забирают из комнаты так быстро, что я даже не успеваю попрощаться с Новой. Ведут по бесконечному коридору, а я начинаю представлять маму другой. Трезвой, собранной, испуганной тем, что она чуть меня не потеряла.

Передо мной открывают дверь кабинета, и я вижу мужчину, которого не сразу узнаю.

Он старше, чем в моей памяти. На нем темная куртка, в руках он мнет ключи, а на столе перед ним лежит папка с документами и пластиковый стаканчик с водой. Сотрудница из центра стоит у окна, делая вид, что занята бумагами.

Я смотрю на мужчину и понимаю, кто он.

Папа.

Надежда внутри меня умирает как лампочка, которую выключили щелчком.

— Где мама? — спрашиваю я.

Никто мне не отвечает. И в этот момент я все понимаю.

Такие вещи всегда сначала проступают на лице и только потом становятся словами.

— Где она? — повторяю я.

Папа медленно встает. Потом, кажется, хочет подойти ближе, но передумывает.

— Тиган…

— Не надо, — говорю я. — Просто скажи.

Он выдыхает.

— Мне очень жаль. Твоя мама умерла.

Комната вдруг становится плоской. Я слышу кондиционер. Тиканье дешевых часов. Шорох бумаги у окна.

Все слишком обычное для фразы, после которой мир должен был бы треснуть пополам.

— Нет.

Сотрудница у окна шевелится, будто собирается вмешаться. Папа что-то говорит дальше — что ее нашли слишком поздно, что это была передозировка, что он не знал, как сказать мне правильно, что ему жаль.

— Нет, — повторяю я упрямо.

Мне кажется, если я скажу это достаточно твердо, все рассыплется обратно в возможность. В ожидание и шанс.